Князь

 — Я сам час назад у царя в ногах валялся, я на коленях перед юнцом стоял, умоляя штурм общий объявить, полки Левой и Правой руки к воротам двинуть! Я сапоги ему целовал! Не желает государь штурма без молебна! Ты понял, князь? Не будет тебе никакой подмоги! Уходи прочь из Казани!

— Мы же победу отдаем, воевода! — Если бы дорогу не заступили бояре, Андрей схватил бы раненого князя за ворот. — У нас же люди вперед идут, и ногайцы к защите не готовы! Дай мне десять сотен, и я до темноты выбью ногайцев в болото к чертовой матери!

— Тут не десять, тут сто сотен надобно! — отвечал, мелькая между одетыми в шеломы головами, Воротынский.

 — И никто их тебе не даст! Убирайся к лихоманкам из Казани! Ненадобен ты в городе никому!

— Скотина! Упырь! Кровью людской умываешься? Сколько раз хочешь кровью стены здешние омыть? Одного мало?!

— А кто мне тут про вольницу вещал, малолетка?! Так вот нет у нас вольницы! Пошел вон из Казани! Такой тебе от государя приказ! Такова его божья воля, равная и для смерда, червя земного, и для тебя, бахвал мелкий! Ибо ты — это червь и есть! Уходи отсюда вон, не то через час я велю запереть ворота и верну всех людей в лагерь!

— Урод стукнутый! — выдохнул Андрей, открыл рот и тут же закрыл.

Если Воротынский не обманывал, уже через час удирать будет некому: его стрельцы окажутся в «мешке». Между тем воевода не был человеком, нарушающим свои обещания.

Зверев развернулся и побежал назад, через пустырь, к захваченным домам.

— Берите все, что можете, уходим! — торопливо предупредил он стрельцов. — Все сгребайте, все. Отступаем. Таков, блин горелый, государев указ.

Отступаем. Давайте, где там ваши свечи? Зажигайте дома! Я хочу видеть, как они загорятся, прежде чем мы выйдем из них наружу."

"Князь Сакульский отступал, оставляя после себя не просто вязанки хвороста с запалом внутри — он лично проверял, чтобы полыхало по несколько комнат в каждом здании, чтобы занялись и бревна, и перекрытия, чтобы все это было никакой силой не потушить. Улица за его спиной превратилась в череду жарких факелов. Точно так же, со всей тщательностью, он запалил городскую стену и саму Арскую башню, прыгнув в секретный лаз только после того, как языки пламени добрались от запальных фашин до площадок для стрельбы.

Пожар в Казани полыхал целую ночь и еще половину дня, полностью сожрав изрядный кусок крепостной стены. Андрей же все это время пил вино, заглушая обиду, и заедал его шашлыком, зажаренным над огнем очага в центре юрты. Шашлык, не проведя в маринаде ни единой минуты, получился жестким и пресным — но после бутылки вина употреблялся неплохо.