Князь

Дай мне, Сварог могучий, от смертного ворога тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес; и огради меня от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернеца и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого моего ворога и супостата по всякий час, по всякий день, по утру рано, по вечеру поздно, в младе месяце, в полноте и в ущербе, на век, в перекрой, в час, получас, и во веки веков. Аминь."

"Исконный русский защитный заговор дрогнул в воздухе кратким маревом, сжигая наветы, мороки и заклинания.

Страх мгновенно исчез, и путники увидели впереди, под растущими на взгорке соснами, около полусотни мужчин разного возраста. Некоторые стояли с копьями, некоторые — с топорами. У троих пояса оттягивали тяжелые мечи. Потерявшийся накануне Пинетей прятался за спину сгорбленного уродца, одетого в волчьи шкуры и опирающегося на длинный корявый посох.

— То ведь смерды, княже, — сплюнул Пахом. — Дозволь, всех покрошим.

— Тебе бы только рубиться, — взмахнул бердышом Андрей и перехватил его у топорища.

 — А оброк кто станет платить? Черви могильные? Здесь ждите, за мной не ходить!

И он, опираясь, словно на посох, на свой огромный топор, двинулся через целину прямо на уродца. Тот согнулся еще сильнее, качнул посохом. По насту пробежала тонкая поземка. Зверев никаких заклинаний пока не добавлял: «Сварогов тын» сам по себе был хорошей защитой от всякого рода шепотков, наветов, отведения глаз и прочих мелких пакостей.

Шаман опять качнул посохом, недовольно что-то пробурчал, сделал пару шагов вперед, присел, вытянул в сторону пришельца левую руку и завыл.

Андрей ощутил покалывание на коже, и тут же у него из-под ворота, из рукавов, из сапог повалил сизый дым. Холопы и чуваши хором закричали от ужаса — на самом же деле это всего лишь мазь, поглотив порчу на болезни, медленно испарялась под одеждой.

«В следующий раз надо мяту добавить, — мысленно отметил Зверев, выдергивая бурдюк с водой и зубами выдергивая пробку. — А то местами жжет. Больно».

Шаман сдернул с головы волчью морду, пробежал навстречу еще пару шагов, опять выставил руку и, округлив глаза, громогласно взвыл.

— Унеси, вода, злое-чужое, в речку быструю, в моря дальние, окияны глубокие, — забормотал, плеская и без того заговоренной водой на грудь, Андрей. — Словом Лазаревым, зубом крысиным, хвостом телячьим оставляю здесь свою голову, свою жизнь, свою судьбу.

Что насылал на него шаман, он не знал, но вода превращалась в сверкающие камешки и падала в снег, пробивая глубокие дыры. У Зверева появилось нездоровое желание ударить чуваша заклятием на земной прах, но он сдержался.