Князь

Подскажи-ка, Козелло, где тут можно пищали мои на время припрятать? Чтобы на обратном пути забрать без опаски? В Диком поле без них, сам понимаешь, опасно. А в Крыму, похоже, опасно как раз с ними.

— Чего их прятать, княже? — удивился невольник. — Хозяину моему отдай, он сохранит.

— Что, многие так поступают? — выпрямился Зверев и чуть не задохнулся от гнева: — Ты чего это мне еду под ноги ставишь?! Я тебе что, собака, с пола есть?!

— Ой, прости, прости, господин. С басурманами привык, они все с ковров, да с ковров, — засуетился слуга, переставляя плошки и кувшины на стол.

 — Истинно собаки! Едят, как собаки, ведут себя, что собаки…

— Хватит про собак, — оборвал его Зверев. — Про фряга своего скажи. Что там у него за хранилище?

— Дык, серебро он в рост дает. Долги принимает, расписки дает путникам за золото и наоборот. Пищали, чай, немалых денег стоят? Возьми у него денег на срок, а пищали в залог оставь. Назад поедешь — вернешь. Фряг не выдаст, ему здешние обычаи не по нраву. Токмо ради прибытка терпит. Да и славы дурной средь путников ему не надобно. Плов у нас хороший. Повар из греков сам, в ярмо за наговор попал.

Сказывали, к мечети он близко подошел и даже войти пытался. Рази ж пойдет кто из православных к мечети в здравом уме?! Врут, княже, верно тебе говорю, врут. Да токмо кто здесь человеку поверит, коли он не басурманин? К смерти его суд гезлевский за грех приговорил, но хозяин грека откупил. Даже серебра дает за старание. Плов сухой, как песок, и сочный, как мед. С изюмом, курагой и перцем. Сладкий, соленый, какой захочешь — все из одного казана получается…

— Так рассказываешь, даже слюнки текут. Ну накладывай, коли так.

* * *На постоялом дворе путники задержались еще на день, отлеживаясь, отъедаясь, наслаждаясь теплом и покоем.

И почти треть этого дня Андрей потратил на то, чтобы убедить фряга в большой ценности своего оружия. Приехавший издалека, хозяин еще не знал, что такое настоящий боевой огнестрел. Только отъехав в степь на несколько верст, дабы не пугать постояльцев, и разнеся двумя выстрелами в щепы два предназначенных на дрова сосновых чурбака, князь смог получить с ростовщика за стволы и припасы к ним восемь тяжелых золотых дублонов — с обязательством через три месяца уплатить сверх залога такой же полновесный московский рубль.

За время долгого пути Андрей уже сбился со счета и не мог сказать точно, на рассвете какого числа и какого месяца он покинул постоялый двор, совершая последний свой переход до проклятого тысячами несчастных татарского Крыма. И спросил бы — да некого. В османских землях даже фряг привык пользоваться местным, мусульманским календарем. Однако, что может означать «восьмое джуамада девятьсот шестьдесят седьмой хиджры»,[209] для князя осталось тайной за семью печатями.