Князь

 — Он же весь по Литве течет!

— По Литве течет, у Смоленска вытекает, — небрежно парировал купец. — Мы люди торговые. Пошлину заплатим — и хоть схизматики, хоть басурмане, дорогу всякий дает. Сколько у тебя людей-то, боярин?

— Со мною двадцать пять.

— Нормально, уместитесь. В тесноте, да не в обиде. Ты поспешай, боярин. Вишь, трюмы ужо зашиваем. Мыслю, да заката уйдем. А тебе, вижу, еще коней продать надобно да харчами запастись. Ты на торгу финики, солонину, курагу с изюмом бери. Орехи. Пшеницу соленую. Оно все сытное, и варить не надо. Горячего готовить у нас, коли повезет, не получится.

— Не страшно на ночь в море? — поинтересовался Никита.

— За швартовку золото отдавать страшнее, милок. Особливо, коли и не нужна уж стоянка. Так что, добры люди, не обессудьте. С закатом с вами, без вас — но отвалю. У меня токмо до заката плачено.

Успеть оказалось несложно. В портовом городе знали нужды путников. В ближайшей лавке и припасы в дорогу сразу нашлись, и лошадей купец забрал без препирательств. Недоплатил, правда, изрядно. Зато быстро. И когда на лазурную рябь Балаклавы упали алые предзакатные лучи, ладья смоленского купца Икуна Агафия Терентьевича уже проплывала мимо грозных башен Чембало.

"

"Первую ночь путники провели все же на рейде, недалеко от горнила бухты. С рассветом опустили на воду весла и, сменяя друг друга каждые полчаса, гребли до самого заката. Невольники наравне с купеческой командой, князь Сакульский наравне с невольниками.

Андрея никто не заставлялл — но делать все равно было нечего, да и голова не так болела, когда руками работал.

В сумерках Агафий Икун решил, что они прошли достаточно, повернул к северу, ладья поймала попутный ветер и бодро побежала по волнам.

Поутру парус приспустили, подвернули к берегу. Купец долго вглядывался в одному ему известные ориентиры, наконец что-то определил, выправил руль, велел поднять парус, послюнявил палец, подставил под ветер, решил:

— До полуночи можно идти так, тут еще верст сто одна вода кругом. А далее токмо при свете, дабы на косу Ачи-Кали не вылететь. Что ни год, там с десяток ладей сидят. А раз и турки, видел, загорали.

— Скажи, купец, — при словах о турецком корабле Андрея кольнуло неприятное воспоминание.

 — Ты слышал, как османы у острова Джербе фрягов и испанцев в морском сражении разбили?

— Кто ж не слышал, боярин? О позапрошлом лете так растрепали — от силы пара кораблей у схизматиков домой вернулись.

— Угу, — кивнул Зверев, ушел на нос и уселся, прижавшись спиной к люку трюма.

Получалось, что сейчас шел уже тысяча пятьсот шестьдесят второй год! А он был уверен, что шестьдесят первый! Как же так? Как целый год потерять можно? Вроде только-только царицу хоронили.