Князь

Пахом! Пока верхом, коней лови, дядька. А то разбегутся.

Князь никуда не торопился. Он хорошо знал, что передовой дозор идет впереди армии примерно на день пути, а значит, сегодня основные силы врага их не нагонят. Посему холопы не спеша отловили бесхозных коней, обобрали мертвых татар, вытрясая из сумок жалкое серебро, увязывая в пучки сабли и копья, складывая в чересседельные сумки миски, ножи и пояса, собрали упряжь. Добыча вышла неплохой — двадцать коней, полсотни сабель, два десятка добротных луков с запасом стрел, три мешка прочего барахла, которое князь по обычаю отдал холопам.

Увы, за успех пришлось заплатить большую цену: трое погибших, у Карасика обнаружилась рваная рана вдоль всего бедра; найденный под конскими тушами Вторуша плохо дышал, не приходил в сознание и, возможно, имел серьезные внутренние повреждения. Проводник рязанский и вовсе пропал бесследно.

Привязав погибших и раненых на спины коней, навьючив скакунов добычей, поредевший отряд пошел вдоль Тысьи вверх по течению, незадолго до заката, когда она сузилась до пары саженей, переправился на другой берег, заночевал, с рассветом двинулся дальше, придерживаясь в отсутствие проводника плохо накатанного, но все же заметного тракта, и на четвертый день добрался-таки до садящейся в оборону Рязани.

Теперь этот процесс был заметен очень даже хорошо: вокруг города стояло огромное количество телег, двухколесных возков, длинных кибиток и даже дровней; мычало, хрюкало, блеяло и ржало немыслимое количество скота; плакали малые дети, болтали малыши постарше, слонялись с места на место взрослые. Однако за стены кремля никого из пришельцев стража не пускала, и из безалаберной на вид толпы постоянно тянулся ручеек беженцев, уходящих вверх по реке. Куда шли, тоже было видно: за крепостью, на обширном наволоке между Трубежом и Окой многие тысячи черного[231] люда уже успели кое-как обустроиться открытым лагерем. Семьи и небольшие ватаги отгораживали себе повозками участки пространства, натягивали пологи, ставили палатки, разводили костры.

Однако князя Сакульского никто, разумеется, останавливать не стал. Андрей с холопами благополучно проехал до подворья Басмановых, спешился перед полуоткрытыми воротами, вошел внутрь… Почти тут же послышался истошный визг, через двор метнулась женщина и повисла у него на шее, покрывая лицо поцелуями и умывая слезами:

— Вернулся! Вернулся, соколик мой ясный! Вернулся, солнышко ненаглядное!

— Варя? — Зверев обнял приказчицу, однако, ошарашенный столь бурным проявлением ласки, ответить на нее не решился.

— Князь Андрей Васильевич! — Голос опричника звучал весьма насмешливо. — Сказывали добры люди, нашел-таки ты в степи предсказанных татар.