Князь

 — Каждый наш витязь за двух крымчаков считается. Посему и сто двадцать татар сдюжим, лишь бы не разбежались. Ныне, мыслю, земство, коли поднатужится, одно столько наберет, да еще у государя опричных сотен до десяти тысяч детей боярских собрать можно. Да стрельцов тысяч двадцать, коли не более. Нет, Андрей Васильевич, кабы всей силой навалиться, то сдюжим и полтораста тысяч османов, пусть и с янычарами. Да вот токмо война эта чахлая в Ливонии людей больно много отнимает. Сидят по крепостям — и проку от них никакого, и увести никак. Земский собор воевать приговорил! Коли отнять и прочие гарнизоны, кои все отовсюду не увести, так в чисто поле разве шестьдесят тысяч поставить и получится… Тут уж токмо с Божией милостью, на него одна надежа будет.

— Без Ливонской войны наберем и семьдесят пять, а то и восемьдесят, — прикинул Зверев. — Нужно государя уламывать. Может, за два года изменить что-то и получится?

— И не думай даже, Андрей Васильевич! — засмеялся князь Воротынский. — Приехал в гости, так гостевать будешь! Раньше ледохода не отпущу!

С ледоходом хозяин, конечно, загнул — но в Москву князь Сакульский вернулся только к Рождеству.

Три недели прождал возможности встретиться с царем, пока не был приглашен на пир, после которого Иоанн и поманил его с собой.

— В третий раз за Филиппом не поеду, уж не обессудь, — сразу замотал головой Зверев. — Сколько можно?! Это издевательство какое-то получится.

— Я тебя и не посылаю, — перекрестился царь. — Теперь уже, ясное дело, не вернется. Когда по суду, да писулькой жалкой от кафедры отстраняют — это одно. Тут моей воли хватит конфуз сей разрушить. Но коли публично, с глумлением огромным, да при всем честном народе.

С зачтением обвинений суда церковного с именами иерархов многих… После такого позора честный человек уже не вернется. Как службу вести, как в глаза прихожанам смотреть, что все это видели, как исповедь принимать, как о благословении Господнем говорить? Нет, теперь уж он никак не вернется, и спросить-то стыдно. Грешен я, грешен. Не уберег человека святого, от дрязг боярских да церковных далекого. Дважды не уберег… — Он перекрестился.

— Добры люди хорошо постарались, чтобы обратного пути у него не было, — согласился Андрей.

— Федька сказывает, из любви ко мне он и сотоварищи учудили сие, — опять осенил себя Иоанн.

 — Дескать, не уважал меня святитель вовсе, хулил прилюдно, в причастии отказывал. Вот сгоряча и сорвались. Не ведаю я, что на такое и ответить. Излишнее усердие в них во всех гуляет. Карать али миловать за се, и не знаю… Думу думаю. Ты мне скажи лучше, как с князем Михайло побеседовал?

— Воевода мыслит, основной ратью у Серпухова переждать, одновременно Калугу закрывая, пропустить татар возле Коломны, а опосля от степи отрезать.