Князь

Тюфяк, коего под Казанью пугались, ако геены огненной, ныне токмо смех у ворога вызовет.

— И об этом потом, — остановил его царь. — О главном сначала сказывай: узнал ты что о чарах черных, на страну али роды королевские наложенных?

— Чудится мне, — после короткой заминки тихо ответил Зверев, — порча смертная и впрямь на Русь нашу была наложена. Сим колдовством и вправду объяснить можно, отчего десять лет последних у нас мор никак не остановится и ни зимы, ни лета не бывает, озимые хлеба не всходят, а яровые не вызревают. Колдовством нас стремятся истребить, в первую голову колдовством. Прости, государь, что сам не догадался. Я должен был понять это первым и уже давно, приказа твоего не дожидаясь.

— Кто? — кратко спросил царь, сжимая кулаки.

— Имени в сем деле назвать, прости, не выходит, — с сожалением развел руками Андрей, который и сам, не сумев разобраться в тайнах азиатской магии, обращался за ответом к мудрому Лютобору. — Сказать могу лишь, где-то на юго-западе обряды насылания порчи творились. Мне кажется, в Венгрии маги черные сидят, либо поблизости от нее гнездо свили.

— Султан, значится, гадит,[267] — бессильно зарычал Иоанн. — Семя басурманское в честной битве победить не способно, так, стало быть, хитростью и чарами свое взять пытается. Кровью польской и магией магрибской. Османы, османы… Вот и лапландские ворожеи то же самое о местах чародейства сказывают.

— Ты призвал на службу северных шаманов?! — изумился князь Сакульский, отлично зная про набожность Иоанна и отношение православия к ворожбе.

— Да, да, взял грех на душу! — зло признался царь и с некоторым опозданием перекрестился. — Коли душой своей чую, что без бесовских сил в бедах русских не обходится, приходится и чертям кланяться. Гореть мне в аду, Андрей Васильевич, ох, гореть. Карает меня Господь, наказывает. Болью карает, ложью и бедами, ан все едино без греха жить не выходит. И отмолить меня более некому, погубили иуды проклятые единственного человека святого, духовника моего Филиппа. Токмо колдуны и грешники округ и остались.

— Зато преданы тебе эти грешники куда крепче, нежели епископы и митрополиты нынешние.

— Потому и терплю, — отмахнулся Иоанн и тут же скрипнул зубами от боли.

— Терпишь, но не доверяешь. Заместо меня чухонцев каких-то к себе созвал.

— Коли ты по окраинам дальним бродишь — какая же на тебя надежа, Андрей Васильевич? А ну сгинул бы там и не вернулся? С кем бы мне тогда остаться в бедах своих? Так я от дикарей сих хоть какие-то ответы получил. О другом скажи ныне, пока наедине. Возможна ли беда такая, что колдуны османские на воевод моих такое же помутнение разума нашлют, что ныне на королей свенских, датских и ливонских свалилось?

— Возможно, но трудно очень, государь.