Князь

 — Старший сын — по болезненности, младший… Младший — из-за религиозности своей чрезмерной…

На самом деле почти вся страна печалилась из-за слабоумия царевича Федора, уже получившего прозвище «блаженный» — но сказать такое вслух язык у Зверева не повернулся.

— Чем же тогда ты подтвердишь надежность договоренностей наших, Андрей Васильевич?

— Ты же знаешь, барон, при дворе нет никого, кто осуждал бы деяния государя нашего, оспаривал верность приказов его, неизменно подтверждаемых Земскими соборами и боярской думой… — пожал плечами князь Сакульский. — Среди князей и люда простого его мудрости не оспаривает ни единый человек. При русском дворе нет тех, кто предлагал бы иную политику, отличную от Иоанновой. Посему, кто бы ни оказался среди советников нового царя, кого бы ни приблизил новый царь, либо кто бы ни оказался среди его опекунов — они все станут следовать нынешним замыслам и соблюдать прежние уговоры.

— Вот как? — навострил уши опытный в переговорах гость. — Ты обмолвился об «опекунах»?

Зверев мысленно выругался. Мелкая обмолвка выдавала большую тайну из будущего: ведь умственно полноценным людям опекунов не назначают.

А тут еще этот вклад, сильно напоминающий вклад на помин души!

— Царевич Иван Иоаннович сильно болен, — только и смог выдавить Зверев. — Может случиться всякое.

— Если опекуны будут назначены Иоанном при жизни, то он, несомненно, изберет людей самых преданных и чтущих его волю, — сделал свой вывод вслух барон Тюрго. — Эта печальная мысль тем не менее благоприятна для отношений меж державами. Избранные царем соправители царской воли не нарушат.

— Не нарушат, — подтвердил князь Сакульский."

"— Что же, сии вести будут полезны шведской короне и важны для наших отношений, — приподнял свой кубок гость. — Так я надеюсь, княже, ты обмолвишься при встрече с Иоанном о готовности шведской стороны заключить мир на прежних, ореховских уговоренностях? Сие решение станет залогом дружеских отношений на многие грядущие века.

Барон Тюрго уже наутро умчался к своему правителю с добрыми вестями, князь же остался с беженцами. Здесь, в глухих лесах, среди тысяч изгнанников, близость победы пока еще совершенно не ощущалась. А через неделю далекий дымный столб над горизонтом указал на то, что поляки все же добрались до Старой Руссы и в бессильной злобе уничтожают то, чего не в силах увезти с собой. Унести же с собой, уже в который раз, им оказалось совершенно нечего.

Означал этот дымный след еще и то, что возвращаться беженцам некуда: их родные дома уничтожены, прежней крыши над головой нет. Поэтому обратно, на пепелище из лагеря, в котором есть хотя бы еда и не страшны морозы, беженцы отнюдь не спешили. И, как оказалось — очень правильно сделали.