Князь

Ее губы были мягкими, горячими и — сладкими. Сладкими, как курага, как халва, как мед, что ее отец каждый год возил в усадьбу с глухой лесной пасеки. Наконец оторвавшись, Андрей снова провел ладонью по ее волосам, вглядываясь в голубые глаза, и повторил:

— Ты самая красивая из всех, кого я встречал на свете. У тебя самые прекрасные брови, самый очаровательный носик, самые алые щеки и самые каштановые волосы. Ты…

— Ты блуд чинишь бесчестный, охальник?! Да как ты смеешь на берегу священного озера, перед Божьим храмом прелюбодействовать бесстыдно, раб Божий?!

Андрей быстро поднял голову и увидел над собой черноризника с откинутым капюшоном и большущим крестом на груди.

— Вот черт! — вырвалось у него. — Как не вовремя!

— Да как ты смеешь нечистого поминать здесь, на земле, благословенной самим апостолом?! За такие слова длань Господня твой язык вырвать должна немедля и к муравейнику на месяц в наказание прибить!

Варя уже вскочила, заметалась из стороны в сторону, кинулась бежать к усадьбе. Зверев поднялся медленнее, подхватил плащ, встряхнул, закинул за плечи, застегнул крючок на шее.

— Негоже без благословения Божьего, без молитвы и благословения родительского баловство подобное чинить! Да еще прилюдно, в чистом поле, пред взорами Божьими и чело…

— Заткнулся бы ты, отче, да чесал отсюда не торопясь, — не выдержал Андрей.

 — Не со смердом треплешься, с родовитым боярином, хозяином земель здешних. Чем лясы точить, на гору Сешковскую бы сходил, там сейчас как раз нечисть гуляет. Мало того, что приперся не вовремя, так еще уму учить пытаешься.

— Да ты… — задохнулся монах. — Да как ты смеешь?!

— А про поле помолчал бы лучше, коли не знаешь, не позорился бы пред людьми.

От семени, на пашне пролитого, хлеба вдвое гуще растут. Да и от бесплодия земля лечит.

— Молитва лечит, охальник! — вскинул руки к небу монах. — Молитва, не знахарства языческие! Гнев, гнев Господний на тебя за мысли и слова сии призываю.

— Гора там, — указал пальцем на проклятое место новик. — Полнолуние скоро, нежить голодная бегает. Шел бы туда, отче, им про Господа рассказал. А мне ты уже надоел…

Он похлопал монаха по плечу и пошел к воротам усадьбы, всей спиной чувствуя ненависть и недоумение святого отца.

Здесь, в православной земле, он к такому обращению явно не привык. Даже Зверев, выросший в атеистическом времени, уже давно проникся здешним почитанием веры, церкви и ее служителей, но… Но подобное явление монаха в самый неподходящий момент способно вывести из себя кого угодно. Он, что, не мог стороной парочку у озера обойти?

Варвара приплясывала у запертых ворот, не зная, что делать. Кричи, не кричи — до утра не откроют. Еще боярину, может, и открыли бы, — но не холопке.