Князь

Буду бури вызывать, привороты творить, падеж на недругов насылать… Ой, прости, Господи, прости, Господи, прости, Господи… — Она спохватилась, что наболтала лишнего, и стала поспешно креститься.

— Тебя не возьмет.

— Почему?

— Платить нечем, — усмехнулся Андрей.

— Нечто у меня души нет? Али кровь не та?

— Да говорю же, Варя, не берет он платы ни душой, ни кровью. Смотри лучше, какие звезды, — откинулся он на спину. — Ты можешь себе представить, что вот так вот, сверху вниз, ничуть не меняясь, они уже миллионы лет на Землю смотрят. И еще миллионы смотреть будут. И что четыреста шестьдесят лет для них все равно, что для нас всего одно мгновение?

— Дык ведь мир всего семь тысяч лет назад сотворили, Андрей Васильевич.

— Ну да, конечно, — не стал спорить с общеизвестной здесь истиной Зверев. — И эти семь тысяч лет для них как раз, как один миг, промчались. Скажи, Варя, а как ты в усадьбу попала? Про Трощенка, отца твоего, я слышал, ан не видел ни разу.

— Нешто не видел, Андрей Васильевич? — повернулась к нему девушка. — Он же летом, в середине грозовика, мед на оброк привозит, и по осени, перед Покровом.

— А-а, так это он… — Говорить, что оказался в теле барчука только нынешней зимой, Андрей, естественно, не стал.

 — Как же ты сюда попала?

— Отец сказывал, порчу на нас соседи навели. Он ведь бортник, зажиточно завсегда жил. Цыганскую порчу сделали — на полный извод и разорение. И маму мою любил сильно, счастливы были вместе. Хорошо жили. Вот и сделали из зависти. У нас в едино лето и маму сухотка сожрала, и сестер двух моих тоже. Мы с братьями и отцом тоже много кашляли, но уцелели. Однако же еще и заморозок средь грозовика ударил, на полях все вымерзло, токмо репы маненько уцелело да моркови.

А хуже всего — ульи все погибли. А мы сеяли-то мало, токмо так, для стола. И подворье было маленькое. Так получилось, на всю зиму с пустым погребом и амбаром остались.

— Так, небось, у соседей тоже все померзло… — осторожно намекнул Андрей.

— Померзло, — обхватила руками коленки девушка. — Да токмо, когда от десяти чатей две трети вымерзло, то остается на новый урожай надеяться да убыток считать. А когда от половины чати двух третей не стало, то до новой весны ужо жрать нечего получается. Отец ведь больше на мед, на бортничество надеялся.

С того и докупал, чего не хватало. И хлеб покупал, и убоину, и сечку для кур. А тут разом без всего остались… Как папка понял, что не прокормить нас зимой будет, отвел меня к боярину. Заместо отступного, за оброк, за подъемные. Хотел вовсе уйти. Но Василий Ярославович уговорил как-то. Остался отец. Серебро взял, братьев моих в Луки Великие отправил, к родичам дальним, ремеслу учиться. Кожевенному делу. Мне тогда токмо девять годков сполнилось. В закупе[32] пользы никакой. Вот в холопки и продали.