Князь

— Это Шуйский, что ли?

— Князья Шуйские тоже немало хорошего для Руси сделали. И сделают. Однако же велик соблазн власти. Трудно, непросто от нее отказаться. Вот и буйствуют. Ничего, ребенок у царя родится — тогда перебесятся. Смысла не станет бороться. Не за что.

— Но мы ведь в реальности живем, отец! Сколько крови пролиться может, сколько бед еще случится, пока правитель «пооботрется», пока Шуйские «перебесятся»?

— А сразу ничего и никогда не получается, сынок, — пожал плечами Василий Ярославович. — Однако же жизнь, согласись, все лучше и лучше становится. А лихо ты Ивану про его бабку ввернул! Он ведь, как ты отъехал, Кошкину повелел следствие подробное провести да виноватых в пожаре и бунте отыскать.

И на тебя, заметь, опалы не наложил, догнать и под стражу взять не указал. Видать, признал правоту-то. Так потихоньку и научится. Ему бы еще через сечу настоящую пройти. С кровью, болью, с мертвецами да ранеными. Чтобы вечером отпевал тех, с кем утром просфоры кушал, чтобы женам и детям отцов убитых лично привез. Вот тогда точно жизнь от сказки отличать научится.

Атака конной лавой

Домой они возвращались еще зимой.

В здешних датах Андрей потерялся давным-давно, больше года назад, поэтому определиться по времени мог лишь примерно. На его взгляд, стояла только середина марта — но для начала весны было уж очень холодно. Морозы держались примерно в десять градусов, сугробы и не думали чернеть, капели не слышалось, а лед звенел под копытами, как в крещенские морозы.

— Где-то с месяц еще до оттепелей, — подтвердил его мысли отец, когда они повернули с тракта на присыпанный снегом, извилистый Удрай. — Как раз до хлопот с посевной управимся.

— С чем управимся?

— Как с чем? Со свадьбой, с женитьбой твоей. Мы с князем Друцким как раз на протальник и условились. Нам с тобой в Москву надобно было обернуться, ему — невесту из Новагорода, от тетушки привезти. Как вернемся, ныне же с ним снесусь, да день уж окончательный назначим. Когда ты, боярин, в князья заделаешься…

Уже следующим утром Зверев во весь опор мчался на Козютин мох, к заветной пещере.

— Не помешаю, волхв? — откинув внутренний полог, громко поинтересовался Андрей.

— Отчего же, чадо? Заходи, заждался я тебя. Зеркало сказывает, и пожар, и покушение случились давно, — ан тебя все нет и нет.

Думал уж, забыл про старика."

"— Ты забыл учесть в своих ожиданиях дорогу, мудрый Лютобор, — спустился в глубину чародейской берлоги юный боярин. — От Москвы до Пятого Креста немалый путь.

— Не говори мне о сем бесовском порождении, — недовольно рыкнул колдун. — Оно весь здешний мир переломало.

— Ты же говорил, что признаешь христианство, волхв!

— Если я признаю греческую веру, это не значит, что я должен ее любить, — отмахнулся чародей.