Князь

Волхвы скрестили посохи, направили их вперед, всего несколько саженей не доставая до чужака — и копье рухнуло, забилось, точно в судорогах, начало оплывать, как стали внезапно плавиться и прочие золотые украшения дикаря. Он закрыл лицо руками, дико заорал, потом подхватил с земли обломок рогатины, кинулся на боярина. Бесшумное столкновение клинков, уход, выпад — и дикарь замер, по самую рукоять насаженный на меч.

Свершилось новое чудо: почти в тот же миг доспехи захватчиков сделались уязвимыми, а их масталыги теперь легко перерубались ударами мечей. Новгородцы воспрянули духом, нажали и принялись нещадно рубить воющего от ужаса врага.

Однако тут боярин выдернул свой меч из груди поверженного противника — тот захохотал, вскинул руки, и воинская удача переметнулась на другую сторону. Теперь уже костяное оружие стало сильным и неуязвимым. Волхвы вновь скрестили посохи и дали князю возможность повторно пронзить врага мечом. Тот упал — а через мгновение побежали и его воины.

Битва оказалась кровавой, каждая из ратей потеряла больше половины воинов. Но все же поле брани досталось новгородцам, как и небольшой обоз чужаков.

По какой-то причине волхвы не дали ратникам подойти к телегам, на многих из которых поблескивало золото и серебро. Взяв лошадей под уздцы, они завели возки на холм, выпрягли коней. Поверх телег победители набросали тела врагов, в том числе их господина. В последний миг боярин пожалел-таки свой меч, выдернул — в ту же минуту чужак зашевелился снова, и новгородец убил его в третий раз, оставив оружие мертвецу.

Ратники закружились, зачерпывая шлемами песок на берегу озера и относя его наверх, к вражескому погребению.

Холм рос на глазах и к сумеркам полностью скрыл павших северян. Своих убитых новгородцы унесли на корабли…

Дальше князь Сакульский смотреть не стал, и так все было ясно. Меч, оставленный Гостомыслом в теле убитого заезжего колдуна, и стал, похоже, проклятием для него и его сыновей. Что до родового проклятия рода Полины — то проклятие тут на земле, а не на людях. Здесь похоронен колдун, отсюда он и расточает свою ненависть. Правда, затеявшие битву дикари мало походили на лопарей, о проклятии которых рассказывал боярин Лисьин, — ну, да ведь кто у них паспорт спрашивал? Пришли с севера — значит, лапландцы.

Спасибо, хоть не монголы. Да и давно это было. Так давно, что и не счесть. Хотя…

Андрей прищурился:

— Предводитель новгородцев был еще довольно крепким воином. Скажем, лет тридцати-сорока. Своего внука, князя Рюрика с братьями, Гостомысл призвал, чтобы передать стол, будучи уже глубоким стариком. Рюрик правил с середины девятого века, его мы в школе проходили. Значит, дед его воевал с залетными колдунами аккурат на срезе веков.