\

Прибежал ко мне, взял еще взаймы. А сам не рассказывает, зачем. Я ж и не знал, что он там удумал.

Так, в несколько заходов, он таки уговорил еще пузырь самогонки, «закушал» папироской и уже преисполненный решимости, слегка покачиваясь, зашел в кухню, сжимая в руках кухонный нож. Удар был сильный, но неточный. Порося взвыла, заливая любовно отчищенную кухню, струями своей поросячий крови. Пахом, конечно, пытался изловить обезумевшее животное. Поскользнулся, кровища то хлещет, и с головой нырнул в злополучный таз. Совершенно охреневшая, по нашему, по-простому, говоря, свинья вскочила на спину Пахому, а затем перемахнула на пол.

Так же истерично носясь по кухне, она, наконец, вышибла дверь и рванула в комнаты. Вот тут начался откровенный мандец. Это уже он потом мне рассказывал. Говорит, сразу понял, убита будет сегодня не только свинья. Марьяна ему за такое непотребство отрежет даже не голову. А картина, представь, почище, чем в кино. Мощные фонтаны крови извергались на салфетки, постельное белье и остальные идеальные кружавчики, которые преобладали в интерьерах. Падали и разбивались дорогущие «Свинарка и пастух», «Женщина с кувшином» и прочие изящные творения, так обожаемые Марьяной. Я откуда названия узнал… Марьянка потом на всю деревню голосили. Перечисляла ущерб, значится. Свинарка и пастух… Что за глупости? Придумали название для статуэтки. Умрешь, вообще."

"Ну, и что? Пахом не сдавался. С дикими матюгами он выбрался из таза и бросился в погоню. Увидев этого инквизитора, свинья добавила к своему, и без того душераздирающему воплю, дополнительных децибелов, и по-пластунски вползла под огромную этажерку с книгами и теми же статуэтками.

Пахом мужик крепкий. Здоровый. Силы немерено. Богатырским рывком он поднял этажерку одной рукой, а другой схватил за дрожащий поросячий хвост. Хвост был мокрый и скользкий… Рука само собой дрогнула, свинья вырвалась, этажерка, представь себе, завалилась и рухнула прямо на Пахома, засыпав его собраниями сочинений товарища Маркса и товарища Ленина по самую макушку. Свинья продолжала громить дом. К струям крови и всеобщему разрушению прибавился дикий свиной дристеж. Но Пахом, как настоящий фронтовик, понял, это дело принципа. Сдаваться нельзя. Выбрался из груды книг, скользя по обосраному полу, схватил из шкафа пододеяльник, естественно, белоснежный и накрахмаленный, и через пару попыток всё же изловил бедное животное. Злой, окровавленный, обосраный, пьяный и ушибленный Пахом уже не хотел свинины, он хотел убивать! Завязав тройным узлом пододеяльник, он выскочил во двор, подбежал к калитке, распахнул ее и швырнул завернутую в пододеяльник свинью за ворота.

— Да пошла ты на хер! — Вот с такими словами и швырнул.