\

— М-м-м-м-м… Слыхали мы уже такое ни раз, а потом тебя, козлину, по соседским огородам ловили под утро… Когда ты по кустам полз. — Зинаида Стефановна очень медленно встала со скамеечки.

Выглядело это, честно сказать, как-то угрожающе. Да к тому же, в руке у нее была штуковина на длинной деревянной ручке, к концу которой крепился здоровый резиновый квадрат. Представить не могу, что это такое, но смотрелась бабка с загадочной хреновиной очень серьезно. Впечатляюще. Ну, либо мне так мерещилось с пьяных глаз.

— А зачем тебе, Зинаида, мухобойка? — Дед, в отличие от меня, назначение предмета знал и его это, похоже, сильно напрягало, — Неужто мух по двору собралась гонять? Так ведь нет ни единой, Зиночка.

— Ага! Одну муху. Овода. Который мне всю кровь выпил. Ему уже сдохнуть пора, а он все зудит и зудит, падла. Зудит и зудит. Думаю, надо ему крылья оборвать. — Зинаида Стефановна, не торопясь, шла в нашу сторону, в такт хлопая мухобойкой по своей ноге.

Мы с Андрюхой, как верные кореша, встали плечо к плечу, при виде опасности, угрожающей деду Моте. Но, если откровенно говорить, после отдегустированного самогона просто тяжко было держать прямой строй, хотелось опереться хоть на что-то.

Поэтому, за неимением лучшего, мы использовали в качестве опоры друг друга. Тем более, вполне очевидно, что опасность точно имела место быть и вид она обрела конкретный. Матвей Егорыч же, пользуясь поддержкой, попытался спрятаться за нашими широкими спинами.

— Зинаида, насилие не является способом переговоров для советского человека. — Высунув голову, сообщил дед бабе Зине из-под андрюхиного локтя.

Но супруга Егорыча, видимо, мало понимала значение слова «переговоры», а потому, заявив: «Курица не птица, баба не человек, так же ты говорил, козел старый?» с удивительным для ее возраста проворством ухитрилась проскочить мимо нас с Переростком.

Ну… потом я увидел, наконец, для чего могла служить мухобойка. Не знаю, как с мухами, а Егорыча баба Зина лупила ей так воодушевленно, с таким запалом и огоньком, что каждый шлепок сопровождался сначала громким, смачным звуком, а потом таким же громким, смачным матом деда Моти. Правда, в промежутках он успевал выкрикивать либо «Зинаида, солнце мое ясное. Голубка моя сизокрылая», либо «Отчипись, курва старая». Текст зависел от силы удара прилетевшей мухобойки.

— Жорик, — Авторитетно заявил братец, — Надо валить. Сейчас она устанет деда гонять и на нас переключится. Точно тебе говорю. Бывало уже такое.

Вот в данном вопросе я Переростку доверял полностью и спорить не стал. Тем более, на фоне разразившейся личной драмы Матвея Егорыча, которому уже точно не светили ни Клавдия, ни свиньи, ни продолжение веселья, меня немного отпустило.