\

Серёга, который моего совета послушался, теперь сидел за столом, в самом конце. Рядом с ним пристроилась Аллочка. По сути, тоже с моей подачи.

После разговора с отцом я разыскал и ее. Она была сильно расстроена тем, что Андрюха вообще не обращал внимания на присутствие бывшей пассии. Тут я тоже дал очень умный совет. Предложил, вызвать ревность у братца. А лучше всего для этого подойдёт…Да, вон. Серёга и подойдёт. Местных нельзя. Переросток по-любому узнает, что это показуха. А вот Серёга — самое то. И парень приличный, ничего лишнего не возомнит себе.

Короче, с трудом, но я добился того, что они хотя бы стали общаться.

Уже что-то. Сидели рядышком. Отец пытался ухаживать, но очень не смело. Глядя на все это безобразие, я решил, раз с матчем, наконец, вопрос решился, можно теперь заняться по-настоящему важными делами. Например, отцом. Походу, мне предстоит рассказывать ему про ""пестики"" и ""тычинки"". Ждать, пока по велению судьбы он станет решительным малым, дело опасное. Вообще ни черта может не произойти.

Ещё одной проблемой оказался тот самый журналист из местной газеты. Тут и Лиходеев, и Николаич были удивительно солидарны.

Статья появиться не должна. Все, конечно, хорошо, но одна фотография чирлидерш в панталонах обойдется им очень дорого. Про остальное можно вообще не вспоминать.

Это же полное отсутствие морали и не соблюдение заветов Ильича. Про Ильича загнул дед Мотя. Мы немного подвисли от такого сравнения. Андрюха даже пытался робко поспорить, что панталоны не могут иметь отношения к Ильичу и его заветам вообще в принципе. На что получил от Матвея Егорыча подзатыльник и совет заткнуться. Мол, ему, человеку солидному, даже пожилому, точно лучше видать, как Ильич относился к панталонам.

Но в одном все сошлись однозначно. Журналист должен покинуть Зеленухи без опасного материала. Естественно, папарацци тут же ""забыли"" взять с собой Воробьевские. А значит, раз уж так вышло, он был приглашен за стол. Буквально через минуту рядом нарисовался дед Мотя и бутыль самогона.

Где-то через полчаса, я подошёл ближе к это парочке. Было интересно, что там столь вдохновенно вещает дед.

— Ну, значит, слушай… Было это в году сорок третьем. Или сорок втором… — Матвей Егорыч закатил глаза и принялся загинать пальцы.

Что он там считал, не понятно. Рядом сидел уже готовый в хлам журналист и мутным взглядом смотрел на рассказчика.

— Ты записуй, записуй, сынок. — Матвей Егорыч прекратил просчитывать года и постучал указательным пальцем по блокноту, который за каким-то чертом лежал перед бедолагой. Видимо, он на самом деле планировал писать вслед за Матвеем Егорычем. Правда, ручка отсутствовала. И карандаша не было. Может, кровью, хрен его знает. Этих журналистов не поймёшь.