\

В итоге, получил пожелание провалиться сквозь землю, потому что, по твердому убеждению соседки, все проблемы в их селе начались исключительно после моего появления. С такой формулировкой я был в корне не согласен, но спорить не стал. По мне, наоборот, Зеленухи — одно большое проклятие. Удалился молча. И очень быстро. Сбежал, короче. Просто Ольга Ивановна, возлежавшая на диване со своей пострадавшей ногой, швырнула в мою сторону подушку. Видимо, решив, раз сам я ""ко всем чертям"" не хочу валить, то надо этому процессу помочь. А подушки, на секундочки, в деревне перьевые.

То есть, внутри достаточно плотно набито перо. Не знаю, чье, потому что одной подушкой можно при хорошем ударе свалить пару человек. Тяжеленные, страсть насколько."

"В общем, до вечера маман так и не обозначилась. Только когда дядька пришёл с работы и мы уселись за стол, Светланочка Сергеевна явила свой светлый лик, который, мягко говоря, был не совсем светлый. По причине нетрезвости данного лика. А если уж совсем откровенно, то маменька изволила быть в хлам. Просто в хламину.

От такого явления охренели все.

Дядька, Настя, Машка, Андрюха, само собой я. Даже дед Мотя, который так и остался с нами, а соответственно, тоже был приглашен на ужин. Правда, его до глубины души поразило не состояние Светланочки Сергеевны, а то, что она ухитрилась налакаться без участия самого Матвея Егорыча. По мнению деда, которое было написано на его лице, это просто вопиющее хамство.

Во-первых, где-то же нашла компанию. Совершенно непонятно, где. Кто вообще рискнул устроить Милославской попойку. Во-вторых, Матвей Егорыч отказывался понимать, почему сам процесс обошел его стороной.

Но самое интересно, маман очень тщательно пыталась делать вид, что совершенно трезва.

Хотя со стороны это выглядело следующим образом.

Сначала калитка распахнулась с такой силой, будто ее хотели оторвать к чертям собачьим. Потом появилась Светланочка Сергеевна. Шла она заплетающейся походкой, выписывая ногами удивительные кренделя. Захочешь трезвым повторить, хрен получится. Босоножки держала в одной руке. При том, что на ногах у нее были то ли колготки, то ли чулки. Не знаю. Но явно не босяком.

Уж на кой черт ей приспичило пялить эту часть женского гардероба на себя в жару, точно не понимаю.

Маман улыбалась счастливой, расплывающейся улыбкой, на мир смотрела мутным взглядом и, вообще, была в состоянии любви ко всему.

Нас она заметила не сразу. Вернее, не заметила вообще.

Все с той же улыбкой и той же походкой маменька продефилировала к колодцу. Буквально в метре от всех нас, сидевших за столом. Подошла, припала к ведру, которое, как всегда, было полным, и принялась жадно пить.