Коломбина для Рыжего

Ничего себе! Вот это сюрприз! Но почему сейчас она так довольно таращится на него, как будто бы он один? Или я так неприметно выгляжу на фоне полуголого широкоплечего парня, поленившегося как следует натянуть брюки на бедра? Лениво демонстрирующего всем присутствующим свой идеальный пресс и игру крепкого бицепса на моем плече?

– Спасибо, малыш. Отлично.

Видимо, да. Вот же козел! К чему тогда этот цирк? Мог бы и ее попросить отыграть роль девушки, раз уж она ему так нравится! И лифчик бы снимать не пришлось, и яичницей с ветчиной кормить! Обошлись бы огурчиком и минералкой, – похоже, эта фифа капусту и шпинат совсем не жалует.

Я напрягаюсь, отворачиваясь от Рыжего, не желая участвовать в спектакле «Малыш и Бампер» (хватит с меня «Коломбина и Рыжий»), и вдруг чувствую, как рука Артемьева медленно ползет по моей спине. Огладив до поясницы, возвращается на шею, притягивая ближе, а губы легко касаются виска, пока я оторопело замираю на месте от такого смелого, даже собственнического прикосновения. Открытого всем взглядам.

Да, этот спектакль ему удается куда лучше, чем мне.

– Да ладно тебе, Колючка, – тихо на ухо. – Я просто забыл ее имя.

И уже с улыбкой приветствуя всех:

– Привет, Ма! Привет, девочки! Знакомьтесь – моя Таня! Прошу любить и жаловать! Не возражаете, если мы слегка перекусим в вашем обществе? Не знаю, как вы, а мы за ночь страшно проголодались, правда, Тань?.. Ну, проходи, моя колючая радость, садись. Вот сюда. Что тебе предложить? Кофе, чай?

В кухне узкая барная стойка и широкий обеденный стол на двенадцать персон. Все очень стильно и дорого: из дерева, мрамора и стекла. Из панорамных окон льется солнечный свет, красиво освещая небольшой подиум с девушками, зеркала, хромированные кронштейны с готовой одеждой… Расцвечивая осенним золотом длинные волосы матери Бампера.

Он подводит меня к столу и отодвигает стул. Легко усаживает на него, все это время не переставая касаться шеи. Остановившись за спиной, поглаживает горло, ключицы, играет с волосами, все дальше и дальше забираясь пальцами под воротник… А у меня в ушах продолжает звучать уверенно произнесенное им «Моя Таня». Как будто все это очень серьезно для Рыжего. Или мне так только кажется? После Вовкиного трусливого и осторожного: «Ну вот, мам, пап, мы приехали», – сказанного еле слышно в удивленные лица родителей.

И куда решительнее мне: «Ты только не пугай их сильно, хорошо? Они и так не в восторге от того, что мы вместе. Ты же знаешь…»

Знаю. А потому не понимаю, как можно так легко играть словами? Мнимыми чувствами? Жестами, в конце концов? Даже преследуя цель? Это как театр, а я, каким бы трагикомиком в юбке ни была для Рыжего, – актриса никудышная. Это все равно, что назвать его при знакомстве с отцом «Мой Рыжий».

Мой Рыжий. Только мой.