Королевство гнева и тумана

Его пальцы сжали мне подбородок, не дав отойти.

— Ты прекрасно знаешь какую.

Шлюха Амаранты.

Он кивнул. Наверное, я произнесла эти отвратительные слова вслух.

— Когда она обманом лишила меня магической силы, оставив жалкие крохи, мне все равно перепало больше, чем остальным. Я решил употребить оставшуюся силу, чтобы проникнуть в разум каждого подданного Двора ночи, которого она захватила, и в разум всякого, кто мог знать об истинном положении вещей. Я сплел нечто паутины, объединившей их всех. Я управлял их разумом каждое мгновение. На протяжении десятков лет я делал все, чтобы они забыли про Веларис, забыли о существовании Мор, Амрены, Кассиана и Азриеля.

Амаранте хотелось знать о тех, кто близок ко мне, дабы подвергнуть их медленным истязаниям и потом убить. Однако мой настоящий двор оставался здесь, в Веларисе, управляя городом и неподвластными Амаранте землями. А остаток моей силы я употребил на то, чтобы сделать город невидимым и неслышимым. Пойми, сил у меня действительно оставалось только на один город, на одно место. И я выбрал то, что уже и раньше было скрыто от мира. Я сделал такой выбор и должен жить под тяжестью его последствий, сознавая, что были и другие места, другие города, которые я обрек на страдания. Что же касается Велариса… всякий, кто ехал или летел мимо, видел лишь обычную каменистую местность, каких полным-полно в горах. Обычно это отбивало всякое желание двигаться дальше, и даже редкостные упрямцы через некоторое время поворачивали обратно. Мореплавание и торговлю пришлось остановить. Моряки превратились в крестьян и стали возделывать земли вокруг Велариса. И поскольку мои силы сосредоточились на защите города и окрестностей, на сопротивление Амаранте меня попросту не хватало. Тогда я принял решение: чтобы удержать ее от расспросов, я стал ее шлюхой.

Наверное, только сейчас я по-настоящему поняла, какую цену пришлось заплатить Ризанду. Он делал ужасные вещи ради спасения своих настоящих подданных, ради спасения друзей. И единственной частицей, напоминавшей ему о том, кто он, единственной частицей, о которой Амаранта не подозревала и потому не сумела испоганить даже за пятьдесят лет его пребывания в подземной каменной клетке, были его крылья.

Сейчас его крылья широко распахнулись.

Многие ли знали о них за пределами Велариса и иллирианских военных лагерей? Сумел ли он еще задолго до Амаранты стереть из памяти Притиании все, что касалось крылатых воинов?

Он разжал пальцы, освободив мой подбородок. Но едва он опустил руку, я сама схватила его запястье, ощущая могучую силу.

— Это же позор, что никто в Притиании не знает, какую жертву ты принес, — сказала я, заглушая звуки веселой уличной музыки. — Позор, что ты позволяешь им думать о себе самое худшее.

Он отошел.