Ладанка Жанны д'Арк

 – Это все ты!

– При чем тут я?

– При том! Это ты ее привел! – «Сынок» схватил Вадима за плечи, принялся трясти его, как грушу, а потом толкнул с такой силой, что Вадим отлетел на помост, где пылал костер. Он завизжал от страха и боли и попытался выскочить из огня, но горящие поленья обрушились на него, он упал на колени, и тут же его охватили языки пламени.

Вадим издал душераздирающий вопль, с трудом выкатился на пол, вскочил на ноги и заметался, как живой факел. Одежда на нем горела, лицо и руки почернели. Крик невыносимой боли захлебнулся и перешел в бессильный хрип и надрывный кашель.

Борис Карлов что-то приказал своим спутникам, они ненадолго исчезли и вернулись с двумя огнетушителями. Они с трудом затушили пылающую поленницу, погасили горящую одежду Вадима. Карлов с трудом дозвонился до «Скорой».

Вадим сидел на полу и скулил от боли и унижения.

Лицо его было обезображено, местами оно почернело и покрылось огромными волдырями.

Нехорошо злорадствовать, но я все же не удержалась от мысли, что с такой внешностью он никогда больше не сможет заманивать наивных девушек в лапы безумных извращенцев.

– Ребята тут все закончат, пройдемте ко мне в кабинет!

Мы прошли по коридорам, поднялись на лифте, миновали общий зал, который потихоньку пустел.

– Это правильно, – сказала я, – клуб закрывается.

– Насовсем? – поинтересовался Борис. – Вы будете его продавать?

Я прислушалась к себе и поняла, что мне не хочется продавать клуб. Выгоню всех этих козлов, если сами не разбегутся, выясню, кто там химичит с коктейлями, и тоже всех выгоню, музыку надо поменять и нанять артистов, чтобы программа была хорошая. Тут Лилиана поможет, у нее связи.

Бориса Карлова пока управляющим оставлю, у него опыт.

Сниму приличную квартиру, а комнату Зойке оставлю, пускай она своего Ивана Федоровича в любое время принимает.

А как разберусь немного с делами, съезжу к тетке. Поговорим с ней по-хорошему, все выясним, расскажу ей, что узнала. Помогу, если нужно. К себе позову погостить. Все-таки она единственная меня вырастила, а могла бы в детдом сдать, раз мать родная бросила.

У кабинета Бориса сидел Стасик и тер сонные глаза. На меня он посмотрел виновато.

– Ладно уж, не скажу Реуту, как ты прокололся, – усмехнулась я, – иди к машине, я сейчас буду. А с вами, Борис, завтра, все завтра, на свежую голову.

– Как скажете…

В машине я почувствовала на груди ладанку и задумалась, что же с ней делать. Пульхерия вроде бы мне ее подарила, но она плохо соображает, и если вещь ценная и принадлежала ее семье много лет, то нужно ладанку отдать.

Как странно, раньше я и подумать не могла, чтобы расстаться с ней, а теперь хочу отдать. Вернее, не хочу, но так надо.