Ласточ...ка

Когда все в палате в обед наелись борща и покормленные дети орали как резаные, не спавшие всю ночь медсестры из «злой» смены устроили разнос. Светка тогда за всех вступилась.

– Хавальник закрой, – сказала она медсестре.

Медсестра рот закрыла.

Светка почему-то симпатизировала Ольге. Подкармливала ее фруктами, занимала очередь в процедурный.

К Ольге только один раз приехали Наташа с Петей. Привезли апельсины и колбасу, которые передать не разрешили. Так что вроде как и не приезжали.

Светку выписывали всем роддомом. Она, уже одетая и накрашенная чужой тушью и помадой, принесла и поставила на тумбочку Ольге вазу с белыми тюльпанами. Ольга заплакала. Эти тюльпаны были первыми цветами в ее жизни. Она плакала потому, что эти цветы подарил не мужчина, а Светка, к которой Ольга относилась с внутренним презрением. Светка, которую в отличие от Ольги любили.

Ольгу встречали из роддома Наташа с Петей. Они привезли ползунки и распашонку – Ольга смотрела, как медсестра одевает дочку. Резкими движениями запихивая маленькую ручку в рукав распашонки.

– А чё ленты коричневые? – спросила медсестра, перетягивая одеяльце и накручивая банты.

– Наташ, а почему ленты коричневые? – спросила Ольга, когда они сели в такси.

– Розовых не было, – ответила Наташа. – Были или черные, или коричневые, или белые. Да какая разница?

Вета росла недоцелованной девочкой.

Грудь, как и предсказывала Зоя Петровна, Вета так и не взяла.

Мать посмотрела, как Ольга пытается впихнуть дочке грудь, и посоветовала:

– Пусть полежит голодная. Захочет жрать – возьмет.

Ольга выдержала пять часов несмолкающего крика. Подходила, предлагала дочке грудь, но та чмокала губами и отворачивала головку, содрогаясь всем тельцем. Ольга, плача, сцедила молоко в бутылочку. Из бутылочки Вета поела и успокоилась. Ольга сцеживалась месяц. Потом Петя привез упаковку смеси «Малыш», и это было счастье. От «Малыша» у Веты начался диатез. Щечки и ручки были в красной мокнущей коросте. Ольга купала Вету в череде и ромашке. Ничего не помогало. Поэтому Вету не целовала даже мать. Чмокала в шейку. И то, если это видела бабушка, всегда говорила Ольге: «Что ты с ней лижешься?» Потом Петя достал какое-то лекарство – он все-таки чувствовал себя виноватым перед Ольгой, – и стало полегче. Но привычка не зацеловывать дочку осталась."

"А потом Вета и сама уворачивалась, если мать лезла с поцелуями. Вытирала щеку рукавом платьица, если Ольге удавалось чмокнуть ее в щечку. Ольга обижалась. Привычка не целоваться закрепилась.

Когда Вета уже училась в школе, она все-таки спросила:

– Мам, а почему мы к бабушке не ездим в гости и к тете Наташе с дядей Петей?

– Потому что, когда они были нам нужны, они не помогли. А теперь не нужны, – ответила мать.