Ледяное сердце не болит

Порой при одной только мысли, что мальчишки, прыщавые онанисты, на девоньку его смотрят совсем другим взглядом – плотским. И что Машенька, пожалуй, совсем скоро в потных ручонках какого-нибудь худосочного фраерка окажется. Слава богу, вдали от Романа Иваныча она все-таки росла – а то, ей-богу, увидел бы ее с каким-нибудь молодым скунсом в обнимку, вырвал бы, наверно, парню все хозяйство с корнем!

И вот теперь: у кого она? С кем она? Что с ней?.. Неужели чьи-то лапы ее терзают? Унижают? Больно делают?.. А-а-а, не могу об этом думать!! Отдайте ее, меня возьмите, все у меня заберите – только Машеньку мою отдайте!!

Бахарев даже не заметил за потоком этих мыслей, как успел выбриться и одеться: рубашка, галстук, пиджак. Вот что значит школа, двадцать пять лет в строю, вся тягомотина происходит на автопилоте. А мозг в это время обычно работает, строит планы: с кем встретиться, какое совещание провести, кому что сказать, на кого из руководства с тем или иным вопросом выйти – чтобы и самому уцелеть, и дальше продвинуться, и соперников закопать. Но сейчас не до схем, не до работы Романа Иванычу, вся голова одной только доченькой занята: Маша, Машенька, девочка ты моя! Был бы он крещеный, пошел бы в церкву, в ноги Божьей Матери бухнулся: спаси и сохрани, все возьми, только дочку отдай!.. Так ведь Бахарев, дурак, не покрестился, потому что столько лет партийным был, а потом, когда все перевернулось и секретари обкомов стали с постными рожами и свечечками в алтаре стоять, не прочухал момента, не обратился: все ему казалось ниже его достоинства, что какой-то попик, ладаном пропахший, будет его с головой в купель окунать. Вот и отстал от жизни, а ему даже и Анжелка, и Ганочка говорили… Даже и Машенька: «Папка, окрестись, тебе легче станет!..»

В кухне – огромной, двадцатидвухметровой – Роман Иваныч на автопилоте открыл холодильник. В нос шибанул продуктовый запах: мяса, колбасы, масла, сала, початой банки красной икры… Обычно Бахарев покушать любил, и Ганка, перед тем как уехала, холодильник-то для него забила. Но сейчас, с похмелья да на диком нерве, он чуть отдуха съестного не сблеванул. Достал только коньяк – армянский, как с молодости, еще с райкома комсомола привык. Эх, не за то отец сына бил, что сын пил – а за то, что похмеляться любил.

А он и не похмеляется, он лекарство себе готовит, подобное лечит подобным…

Сварил жбан кофе (зерна с Кубы привез, когда со столичной делегацией в Гавану летали), ухнул туда меда и стопарик коньяку."

"Затем залпом выпил. Это был его, бахаревский фирменный рецепт лекарства от всех болезней – от гриппа до головной боли. Не говоря уже о похмелье.

И впрямь – полегчало.