Матабар (СИ)

Истории… старый дуб и сам был историей этих мест. Легендой, полузабытым мифом о первых охотниках и их лесах. Её воплощением.

Очередной порыв ветра обрушился на опушку и скрипнула одна из ветвей, а затем упала на землю прямо к ногам Арди. Немного изогнутая у основания, коричневого цвета, с маленькими ростками зелени. Она не была особенно красивой, да и изящества в ней не отыщешь и сколько бы Арди не старался — он не сможет выточить из неё сколько-нибудь достойного посоха. Но как бы тот не выглядел в будущем, для Арди он навсегда останется самым ценным, что может быть — памятью о родном доме.

— Благодарю, — поклонился охотник, после чего поднял ветвь и, развернувшись, направился к егерьскому дому и сараю.

Там его ждали затупившиеся столярные инструменты, доставшиеся в наследство от отца и подарок, который Гектор так и не успел вручить своему старшему сыну. Он так и остался лежать в шкафу — большой блокнот в кожаном переплете с хитрым креплением, чтобы можно было вешать к поясу.

А еще, спрятанный в вентиляционной шахте, порой мерцал красный кристалл тролля.

Но все это потом. Сперва требовалось наточить инструмент. Потренироваться на простых ветках. И лишь затем переходить к созданию собственного посоха.

За этими мыслями Арди не заметил, как за его спиной тропа к дубу, по которой он с детства ходил вместе с дедушкой, стремительно заросла травой и вереском, а затем и просвет в роще, открывавший вид на поляну и старый дуб, укрылся листвой будто бы сплотившихся вокруг деревьев, спрятавшись от внешнего мира.

* * *

Арди провел тряпкой с раствором от жуков и червей, а затем финальным штрихом нанес последний масляный мазок специальной, ворсистой кисточкой. За окном в его импровизированной мастерской, которой стала кухня егерского дома, осень уже брала свое. Листва сменяла зеленый наряд на цветастый, из золота и меди, а небо постепенно затягивалось пока еще белесыми облаками, но не стоило обманываться — не пройдет и двух декад, как те станут серыми и окончательно скроют солнце от долины.

Но охотник сейчас думал не об этом.

Перед ним на столе лежал плод работы последних трех месяцев. Его посох. Длинной выше его собственного роста, почти прямой — если не считать бугорков, оставшихся от ростков веточек и широкого изгиба, служившего теперь навершием. Если не приглядываться и не знать, что изгиб когда-то был простым изломом ветви, о можно подумать, что это перо птицы или лоскут пурги, застывшей на ветру, ну а если с воображением плохо, то просто — замершее в танце пламя.