Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу

Я противоречила себе, не отдавая в этом отчета, но это было развитие той идеи, которая засела у меня в голове: «Я наказана? Но из-за чего на самом деле?»

Конечно, я была не подарочек, но все-таки я была доброй. Поскольку у меня было много друзей, меня часто не было дома. Но когда тебе двенадцать лет, ты не хочешь становиться прислугой в доме, тем более что есть две старшие сестры. Мне еще надо было играть, а не в обязательном порядке пылесосить, вытирать пыль или мыть посуду. Я могла быть плохой, но мои сестры ведь тоже были маленькими бестиями в то или иное время.

И тогда я спрашивала себя, нормально ли быть наказанной за это. Да еще таким образом.

Я писала, я рисовала, я смотрела на будильник, я принималась за неоконченное письмо, я собирала шарики от шариковых ручек, чтобы послать их моей сестре.

Я начала сочинять стихи для моей бабули и всей моей семьи, я переписывала кроссворды, список солецизмов и варваризмов, которые я только могла найти, и даже заметки по рекомендациям, как правильно есть и хорошо расти! Я очень старалась иметь хороший почерк, словно мне предстояло сдавать экзамен! Но мне случалось также добавлять к письмам еще листочки, и, глядя на них позже, я видела, что почерк в них менялся.

Становился более нервным, менее детским.

«Поскольку я, наверное, никогда не вернусь, если только чудом, папа может взять мой радиобудильник и вы все можете взять мои вещи…

Но даже если я никогда не вернусь, пожалуйста, не выбрасывайте ни одну из моих вещей (сохраните их, пожалуйста)… думайте обо мне… если вы будете есть конфеты».

Этот вторник, 23 июля, я отметила в своем календаре красной звездочкой, что означало «очень-очень плохо» Он вернулся из командировки, пришел за мной в мое узилище, и когда я опять вернулась под покров этой могилы, несколько часов спустя, я написала снова.

Но это письмо, которое было адресовано главным образом маме, ни в коем случае не может быть воспроизведено целиком. Моя мать, впрочем, его даже не читала, после того как его обнаружили следователи под матрасом у этого ничтожного негодяя. Она хотела его прочитать, но я всегда была против. Достаточно было моих страданий, и не было необходимости и ей выносить их.

Я написала это необычное письмо в глубине своей камеры, после мучений, воспоминания о которых касаются только меня, и никого другого. Я узнала, что этот ничтожный извращенец не имел удовольствия смаковать его, потому что оно было найдено в своем конверте, запечатанном клейкой полосой. И я полагаю, это следователь его вскрыл.

Я согласилась и хотела, чтобы мои письма были прочитаны вслух в ходе процесса, на публичных заседаниях, но чтобы это делала не я, а следователь.