Мне было 12 лет, я села на велосипед и поехала в школу

Мои родители не присутствовали на заседаниях, я этого не хотела, и они согласились с моим желанием по совету моих адвокатов.

Если я и решилась передать их суду присяжных в первый раз и часть их поместила в этой книге, то только ради заботы об истине, чтобы можно было хорошо представить, до какой степени может дойти садистское безумие извращенца, жаждущего подавлять, который так психологически воздействовал на ребенка двенадцати лет. Присяжные смогли это оценить. Я признаю, что в некоторой степени он был расчетлив, лжив, проницателен, умел манипулировать. Во всем же остальном, так как я это называла, и да простят мне эту вульгарность, это был идиот, грязный и отталкивающий, как физически, так и интеллектуально.

"

"Тот факт, что я выжила и что этот больной сохранил часть писем, в том числе то, которое приводится ниже, адресованное моей матери, лишь доказывает его глупость. Эти письма послужили следователям, судьям, которые не поддались на его попытки представить дело так, словно он и в самом деле был бедной жертвой — посредником в воображаемой бандитской сети. Чтобы девчонка двенадцати лет могла поверить в существование «шефа» и «банды», будучи запертой в подвале в нечеловеческих условиях, сделать было совсем нетрудно.

Но убедить в этом взрослых — слишком амбициозная задача, несмотря на его рассудок монстра, ослепленного самим собой. Кроме того, из всей этой «банды» я видела лишь одного его пособника в кепке, такого же ничтожного, как и он сам. Но он отказывался говорить правду о большинстве жертв, за которые он был осужден к пожизненному тюремному заключению с предоставлением в распоряжение правительства. Этот монстр считал возможным играть страданиями семей других жертв, девочек и девушек, и это также от их имени я пожелала приобщить эти письма к делу. Я была его добычей, спрятанной в западне, его собственностью, призванной услаждать его позывы и побуждения, и у меня твердое убеждение: после того как он уничтожил бы меня, сделал «непригодной к использованию», меня бы постигла та же участь, что и моих несчастных предшественниц. Я была бы убита. А он бы продолжал свирепствовать, как и другие психопаты-одиночки, к несчастью, с согласия их жен.

Итак, я изложила первую часть этого длинного письма, которое рассказывало моей матери подробности моих страданий, которые мне предстояло попытаться снова забыть после процесса.

Вторник, 23 июля. Он всунул в меня «сначала»: «Займемся-ка вот этим, вот так будет нормально».

«После» он сказал мне: «Прекрати вопить, это не так уж больно! Все бабы этим занимаются! Больно только в первый раз».

Еще он добавил в конце, что «не будет приставать ко мне целый месяц». Но он все равно делал это, притом в манере, невыносимой для двенадцатилетнего ребенка, каким я была.