Сокровища Валькирии. Книги 1-7

Большая разность температур, восходящие тёплые потоки! Весь и фокус! Утром атмосфера уравновесится, отстреляем точку…

После ужина Зимогор предложил пойти на ночёвку в лето, на луг, однако топограф побоялся оставлять без присмотра свои приборы, а тащить с собой тяжеловато, нарубил кедровых веток, сделал постель и забрался в спальник у костра.

— Знаешь, там потрясающая акустика, — осторожно попытался сманить его Зимогор. — Слышны какие-то голоса…

— Да это всё специфика атмосферы, — сонно пробурчал топограф. — Ну и положение гольцов, разумеется…

Олег настелил лапник с другой стороны, завалил в огонь конец толстого кряжа и лёг.

Бесконечный шум весенней горной речки снимал все самые нелепые и буйные мысли, усмирял и убаюкивал фантазии, так что через четверть часа он уже начинал дремать, однако в костре громко треснула головешка, и забитая в сознание привычка проверить, не отскочил ли уголь на спальник, заставила его открыть глаза и приподняться.

У него в изголовье, протянув руки к огню, сидела женщина. Ярко освещённое лицо её, чуть прищуренные от жара и дыма глаза, полузаплетенные в косу пепельные и огненные от пламени волосы, лежащие на плече, холстяное, длинное и очень широкое платье, стянутое шнуровкой по талии, у горла и возле запястий, так что образовывались светящиеся матерчатые фонари и в них просвечивало тонкое гибкое тело, — всё это вначале показалось призраком, возникшим из переливчатого, гипнотизирующего слух речного шума.

Тонкие пальчики и ладони светились от огня и казались ярко-розовыми.

— Что же ты не услышал меня? — спросила она, по-прежнему глядя в костёр. — Я тебя потом ещё долго звала…

Зимогор покосился на взбугрившийся мешок топографа — спал без задних ног…

— Кто ты? — шёпотом спросил он.

— Твоя жена, — проговорила женщина. — Ты помнишь меня?

— Нет… Почему я должен помнить? — Олег потянул замок спальника, высвобождая плечи, однако почудилось — видел! Знает её! Неизвестно откуда, как, почему, но знает, и мало того, она близка, эта женщина! Он помнит её руки, глаза, губы, волосы, помнит, как она улыбается, смеётся и плачет. И даже имя мелькнуло в сознании, никогда не слышимое, странное — Лаксана. И будто он много-много раз произносил его когда-то, и это звучание, как и всё остальное, узнаётся в ней, как в родном человеке!

Однако это ощущение длилось секунду, не более.

Потом оно пропало вместе с ощутимым толчком воздуха в лицо — словно сдул кто-то! — и перед ним очутилась та же самая женщина, но уже совершенно незнакомая.

Смущённый и подавленный собственными чувствами, он смотрел на неё и, должно быть, выглядел идиотом, потому что она вдруг улыбнулась чуть надменно и ещё выше приподняла подбородок, глядя свысока.