Сокровища Валькирии. Книги 1-7

 — Если бы ты знал, академик, в чём суть манорайской соли, ты бы навсегда отказался от своей науки, от алмазов, города Астроблемы… И от жизни бы своей тоже отказался и посчитал напрасными эти шестьдесят два года.

Она нашла ножницы на столе Насадного, не жалея своей сумочки из натуральной крокодиловой кожи, вырезала два лепестка в форме сердечка и принялась сшивать их суровой жёсткой ниткой. Это чисто женское занятие расслабило её строгое лицо, подобрели глаза и порозовели жёсткие губы.

— Хочешь сказать, я прожил их зря? — спросил академик, непроизвольно наблюдая за пальцами швеи.

 — И всё напрасно?

— Не всё… Ты сделал много полезного, — заметила она. — Но не повиновался року и ушёл по другому пути. И гениальность своего ума потратил не на Вечность — на Звёздную соль. Потому быстро состарился, утратил интерес и просто почувствовал себя несчастным. Я даю тебе три крупицы манорайской соли. Пока этого достаточно, чтобы ты ощутил себя гоем. И чтобы не потерял вкус к жизни, когда вернёшься с Таймыра, чтобы хватило сил начать всё сначала.

— Почему вы решили, что я поеду на Таймыр? — устало спросил Святослав Людвигович. — Или от моей воли уже ничего не зависит?

— Поедешь, — уверенно произнесла Дара. — Поедешь и своими руками уничтожишь то, что сотворил из благих побуждений. А заодно посмотришь, как выглядит твой город будущего. Полюбуешься, во что превращаются самые благородные человеческие замыслы, если оказываются под властью людей, живущих на свете всего один раз.

Она закончила шитьё, откусила нитку и, приблизившись к Насадному, прежде чем надеть амулет на шею, умышленно подышала в лицо.

— Ну, отогрелись твои глаза? Ты узнал меня?

У Насадного было полное ощущение, что он снова сидит на занесённых трамвайных путях в блокадном Ленинграде и замерзает рядом с домом…

* * *Прямо по Пятой линии оставалось пробежать метров сто, а там, за углом, был уже дом, однако ступни окончательно замёрзли, очужели и Святик ещё раз присел на занесённых трамвайных путях, подтянул колени к животу и стал греть ноги в полах пальто.

Мимо протянули саночки с дровами — сырыми тополиными сучьями, обронили ветку, потом шакальей трусцой пробежала собака, на секунду задержалась, издалека обнюхала его — почуяла жизнь и побежала дальше. Если бы остановилась и, спрятавшись где-нибудь, села ждать добычи, он бы понял, что до дома ему не дойти. Этих последних оставшихся собак никто из нормальных людей в Ленинграде не ловил, чтобы съесть, поскольку они уже давно питались мертвечиной.

А дома оставалась мама.