Сокровища Валькирии. Книги 1-7

Около часа полковник бродил по Звенигородскому шоссе, вслушиваясь в каждый ночной звук, иногда оживлялся, если в тишине раздавались одинокие шаги, шёл навстречу, а потом разочарованно отступал: опять не она…

И потому как приближалось утро, полковник вздрагивал всё чаще на любой стук каблуков, поскольку никогда не назначал ей таких свиданий, не страдал от ожидания и не знал, как звучат её шаги. На рассвете он неожиданно разглядел решётку Ваганьковского кладбища и вспомнил Птицелова.

Кладбищенский парк был уже голый и чёрный, как весной, и морозный запах осеннего утра, стойкая тишина, светлеющее небо — всё с поразительной точностью походило на тот весенний день.

И оттого, что полковник до предела напрягал слух, уловил едва различимый птичий крик. Он выключил шипящую в кармане рацию и вплотную приблизился к забору.

Крик повторился! Чудесный голос неведомой птицы завораживал, очаровывал слух, наполняя душу неуместным, каким-то ребячьим восторгом.

— Ещё! Ещё! — попросил полковник.

Однако за спиной, где-то в районе Краснопресненской набережной, гулко ударили крупнокалиберные пулемёты, и эхо рассыпалось по городу тысячами стучащих каблучков.

А мгновение спустя тяжёлой поступью загремели орудийные выстрелы.

Но этот громогласный рёв войны уже не в силах был заглушить голоса одинокой птицы…

20

В Перми Мамонт попытался продать пистолет — последнюю, теперь ненужную вещь, однако сколько ни бродил по рынку, а потом по окрестным магазинам, найти приличного покупателя не мог. Здесь, как и в Вологде, было много бананов, кавказцев — «Макарова» оторвали бы с руками, но Мамонта одолевала неприятная мысль, что он продаёт чью-то смерть.

На стоянке большегрузного транспорта, где, ожидая выгрузки, тосковали шофёры, он высмотрел подходящего, кому можно было отдать оружие, отозвал в сторону и показал пистолет. Тот под видом того, что надо занять денег, ушёл к своим товарищам и привёл с собой восьмерых здоровых мужиков. Если бы Мамонт за несколько секунд до этого не ощутил опасности и не скрылся в базарной толчее, его бы наверняка просто ограбили.

Отчаявшись продать опасный товар, Мамонт вернулся на вокзал, на оставшиеся деньги купил синюю поношенную фуфайку, обменял свои дорогие ботинки на кожаные армейские сапоги с портянками из шинельного сукна и купил билет до Соликамска.

В суматошном пригородном поезде гульба началась, ещё когда стояли у перрона, — создавалось впечатление, что весь разномастный люд давно знаком, и лишь два вьетнамца, оказавшиеся в одном купе с Мамонтом, да молодая женщина с девочкой лет четырёх оставались незаметными и тихими. Рассчитывать ни на верхнюю, ни на багажную полку было нечего: худенькие, мальчикообразные вьетнамцы забили всё огромными сумками.