Мой неласковый Монстр

Истерика захлестнула быстро, и все, что помню, — Арман достал какие-то таблетки и затолкал одну мне в рот, а после крепко прижал к себе.

Я еще что-то пыталась возникать, я так плакала, но довольно быстро почувствовала усталость. Арман дал мне снотворное, и я потерялась у него на руках. Он укачивал меня, как ребенка, и нежно говорил по-арабски:

«Не плачь, моя слабая девочка. Не бойся ничего. Я с тобой. Надо тебе было учить фразы. Так бы ты меня поняла».

А я все и так понимала. Я эти фразы уже выучила. Чтобы знать, что говорит мне на самом деле не Монстр, а Арман, который сидит там, под этой холодной маской.

Глава 31

Я сделал все, чтобы искоренить в себе остатки рабства. Я создал себя заново и больше не вскакивал от каждого шороха. Почти.

Порой мне кажется, что я все забыл, но нет. Я никогда этого не забуду, и я все еще слышу жуткие вопли моего младенца, которого топил Виам у меня на глазах.

У меня на теле осталась куча шрамов, я знаю, что уже есть возможность это все шлифовать, вот только мне это ничем не поможет. У меня внутри шрамы, и их ничего не исправит, их не излечить и ничем не заделать. Это я. Да, я такой, и я ничего не могу с этим сделать. Это всегда со мной, и, к сожалению, я прекрасно понимаю, что не существует бывших рабов, такое понятие априори неверно. Я слишком долго был в аду, чтобы избавиться от него, и порой мне кажется, что я взял кусочек ада себе и постоянно ношу его с собой.

Я бывший раб, и мне страшно признаться в этом даже самому себе. Меня тошнит от всех тех воспоминаний, и я мечтаю, чтобы те ублюдки горели в аду. Все. Все до единого, и я иду к своей цели, потому что кто, если не я? Сколько было после меня подобных, сколько еще будет? О нет, я не праведник, я просто хочу это прекратить, потому что сам себе поклялся искоренить тот улей, выжечь его, даже если сам при этом обожгу руки до мяса.

Мне не важны методы и средства, потому что у меня есть цель, и цель предельно проста: Шакир Аль-Фарих, Хамит и все те твари, что меня мучили, должны сдохнуть. Как можно быстрее.

Я бывший раб, и как бы сильно я ни пытался жить нормальной жизнью, насколько это возможно, но я все еще по привычке отодвигаю манжеты рубашки и проверяю шею на предмет ошейника, потому что ощущение кандалов и скованности на теле так и не прошло.

Я все еще ем очень острую еду, потому что помню вкус крови во рту, и я не люблю продажную любовь. Меня от нее воротит. Мне не нравятся чужие прикосновения, я этого не выношу, мне от этого плохо. Меня слишком часто били, но не настолько сильно для того, чтобы я не помнил весь тот кошмар.

Это всегда со мной, и я отплачу каждой псине, как и поклялся сам себе когда-то.

Моя осенняя девочка тоже видела мои шрамы. Коснулась меня, даже целовала их, и я этого не понимал: зачем она это делает? Она просто хочет на свободу.