Мой театр. По страницам дневника. Книга II

Он был в какой-то поездке, чуть ли не на Дальнем Востоке."

"В Большом театре вывесили объявление, что 17 июня состоится прощание с Семёновой и ее похороны на Троекуровском кладбище. Кто-то в театре мне сказал: «Всё, нельзя больше тянуть! Восьмой день, как Семёнова умерла». Это уже не то, что не по-христиански, это уже просто ни по какому… Ужас.

И вырывают могилу для Марины Тимофеевны на Троекуровском кладбище. По просьбе семьи я должен был стать распорядителем на ее похоронах. Поздно вечером 16 июня раздался звонок, Шувалов: «Коля, пока тишина, но мы еще бьемся».

17 июня рано-рано утром звонок Игоря Ивановича: «Коля, документы с резолюцией получены».

Когда родственники поехали в морг забирать Марину Тимофеевну, они еще не знали, что есть решение по Новодевичьему. Место для захоронения я попросил выбрать Колю Федорова, в прошлом солиста Большого театра, которому можно было довериться. А сам позвонил одному из замов Иксанова, чтобы поставить руководство ГАБТа в известность о случившемся. Услышав в ответ почти завистливо произнесенную фразу: «Как тебе это удалось?» – «Других вопросов нет?» – устало сказал я, уже ничему не удивляясь.

9

Уход Семёновой я переживал очень тяжело. Когда не стало Улановой, я был молод и в чем-то беспечен, а вот когда ушла Марина Тимофеевна, я был уже взрослым человеком и мог ощутить всю тяжесть этой утраты. Считаю, что три женщины в моей жизни самые главные, самые любимые, самые основные: няня, мама и Марина Тимофеевна.

Семёнова была для меня абсолютно всем: бабушкой, второй мамой, самым верным другом, коллегой, педагогом, человеком, с которым я мог говорить обо всем на свете. Когда мы находились вдвоем, я не чувствовал разницы в возрасте вообще никакой.

За те годы, которые мы вместе провели, о нас в театре какие слухи только ни ходили. Марина с большим юмором это воспринимала, и мы каждый раз хохотали над такими сплетнями и теми дураками, кто их распускал то ли из зависти, то ли от бессилия и собственной никчемности.

Я уже рассказывал, что часто на гастролях у нас с Семёновой была общая дверь между номерами, и она не закрывалась на ключ обычно. Марина мне могла в любой момент в стену постучать, если что.

Однажды слышу – стучит. Захожу к ней – она сидит в кимоно с распущенными волосами, я не удержался: «Ой, Пиковая дама!» Это задолго до постановки «Пиковой дамы» Р.

Пети происходило. А у нее на столе всегда пасьянс был разложен, ее это очень развлекало. И сидит она, как старая Графиня, за этим пасьянсом, величественная, роскошная, хоть и не прибранная совсем.

Как-то утром зашла ко мне в номер, я ахнул: «Марина Тимофеевна, ну что вы сделали? У вас на блузке ни одной пуговицы!» Она вечером, видимо, пуговицы пока расстегивала, от нетерпения их просто оторвала.