Можно я побуду счастливой?

Мои парижские подруги внушали мне, что здесь не принято тащить все на себе.

– Ты что, все сама? – спрашивала меня Ирина, избалованная, холеная, привыкшая думать о себе в первую очередь.

– Конечно, – бодренько отвечала я. – Я же все умею! И швец я, и жнец, и на дуде поигрываю!

– Мы тоже все всё умеем! – отвечала Ирина. – Только здесь так не принято!

И я вызвала из Москвы Валечку, которая работала со мной в гостинице горничной. Валечку младший мой сын зовет Вуаля.

Малообразованная Валечка стала моей главной помощницей. На бульваре, где она гуляла с детьми, Валечка познакомилась с графиней Белозерской, дамой весьма почтенного возраста, прогуливавшей свою собачонку. Валечка с графиней стали лучшими подругами и вместе чаевничали в графской квартире окнами на парк Демонсо. Простая Вуаля и – графиня! Вот как бывает.

Но вот настало время получать документы. Я спешу в посольство и, разумеется, снова психую. Вдруг что-то снова не так? Вдруг что-то сорвется? Колоссальное напряжение, помноженное на страх. И почему мы так боимся чиновников? Словно преступники, совершившие что-то ужасное? Почему всегда робеем перед таможенниками и пограничниками? Словно едем по фальшивым паспортам и везем героин? Почему боимся чиновников, причем разного ранга и статуса? От работниц на почте, в паспортном столе, в ЖЭКе – «теток в тапках», как я их называю, – и до всех прочих и остальных? Откуда в нас страх? Откуда? Наверное, все оттуда. Внушили, вложили и – закрепили. На всю нашу жизнь.

Дрожа, я захожу в кабинет. За широким столом приятный мужчина. Он долго листает бумаги, почему-то вздыхает и наконец поднимает глаза."

"– Елена Вячеславовна, – обращается он ко мне, – я что-то не понимаю! Вот здесь бумаги от ваших родителей – от них было нужно согласие на ваше желание остаться во Франции. И они, – тут он замолкает и снова вздыхает, – а они отказались! Подписывать вам отказались!

Я в ступоре, молчу. Все срывается. Все. Я не еду в Москву за ребенком. Я не увижу моего Сашеньку. Зачем мне все, если нет рядом ребенка?

У меня даже нет слез – только руки дрожат.

Вижу, что и он ошарашен.

– Никогда не видел, чтобы родители не желали счастья своему ребенку, – удивляется он.

И тут он берет эту злосчастную бумагу и – рвет ее на мелкие части!

– Вы меня поняли? – тихо спрашивает он.

И я, как болванчик, киваю.

В те годы – это был подвиг! Огромный человеческий подвиг! А уж для выездного чиновника!

Имени его я не помню. Спасибо ему и низкий поклон! Поступок его буду помнить всегда! По сути, он меня спас.

Наконец документы были получены, и я могла ехать за средним сыном – теперь все легально. Прихватив младшего, еду в Москву за Сашулей! Дима остался с Вуаля. Трясусь как осиновый лист.