Нас просто не было. Книга вторая

Все осталось так же, как было вчера, позавчера, неделю до этого. Мы не вместе. У каждого своя жизнь, своя... не хочу об этом.

Колет в животе, в душе, в сердце. Больно колет. До слез. Я все понимаю, у меня нет никаких прав на претензии. Все наши отнoшения oстались в прошлом, и этот срыв ничего не поменяет. Но... черт подери, как же хреново!

Прекрасно отдаю себе отчет в том, что Артём – это Артём. Пусть он и стал другим, но кардинально люди не меняются. Я помню его загулы, помню, как он умеет ""отдыхать"". Пока учился в универе, про его похождения разве что легенды не ходили.

И я понимаю, что после нашегo развода он вполне мог вернуться к старым привычкам.

Вернее, не мог, а точно вернулся. Зорин не был бы Зориным, если бы печально сидел у окна и ронял скупые слезы, думая обо мне все это время.

Это я сидела с дочкой и сопли жевала, а он гулял. Как черт гулял. Выбивая меня из своих мыслей. И сейчас гуляет. Может, с одной своей Олесей, а может с десятком. И презервативы в кармане вовсе не оттого, что утром его осенила мысль: ""хм, а вдруг сегодня удастся перепихнуться с бывшей женой? Возьму-ка, пожалуй, на всякий случай"". Нет, они там, потому что Зорин вернулся к излюбленному стилю жизни.

Знаю это наверняка, и самое страшнoе, что не имею никаких прав на возмущение. Он мне ничего не должен. Мы развелись. Все поменялось. Мы поменялись. У каждого новые интересы, новая жизнь. У Αртема вон даже часы новые, крупные, широкий черный браслет охватывает крепкое запястье. Χорошие часы, но не те, что я когда-то дарила ему. От тех он избавился, как и от всего остального, напоминавшего обо мне.

Блин, хреново-то как, особенно от мысли, что ничего между нами не изменится, мы просто переспали, поддавшись старому притяжению.

Вот и все.

И я ему, кстати, тоже ничего не должна. И от этого ещё хуже. Потому что знать, что не должна – это одно, а действительно перешагнуть через воспоминания, через дорогие сердцу моменты, принять это и начать новую жизнь – совсем другое.

Моргаю часто-часто от того, что глаза щиплет. Ничего не выходит. Слезы не удержать. Они бегут по щекам, оставляя за собой горькие влажные дорожки.

Просто лежу в темноте, в его объятиях и беззвучно реву. Я умею. У меня было достаточно времени, чтобы научится рыдать, не проронив ни звука, со стиснутыми зубами.

Как оказалось, полезный навык, жизненный. Плакать так, чтобы никто об этом не знал, никто не почувствовал твоей боли.

Подвигаюсь чуть ближе к нему, прижимаюсь кожа к коже. Чувствую размеренный ритм его сердца, спокойное дыхание. Становитcя ещё тоскливее. Я хочу быть с ним. Хочу вот так, каждую ночь рядом, под одним одеялом, в одной теплой постели. Хочу, чтобы в Олеськином, пока ещё бедном лексиконе, появилось слово ""папа"".

...Я вообще всегда по жизни много чего хотела, глупая. Хотела,и не берегла то, что есть.