Изобличитель. Кровь, золото, собака

Хочешь я буду совсем твоя? Это великолепно, то, что сейчас происходит, но я хочу быть совершенно твоей… Хочешь?

Один Бог знает, что творилось у него в голове и в сердце, но он понимал, что смертельно оскорбит ее отказом – девушку, впервые целовавшуюся сегодня и доверявшую ему всецело, вплоть до самого дорогого. И он тихо сказал:

– Хочу…

– Это замечательно, милый, – сказала Ванда, все так же прижимаясь лицом к его плечу. – Ты знаешь, у девиц, в том числе и благородных, есть одна черта: сочетать любовь и расчетливость. Ты не обиделся, что я взяла все на себя?

– Ты о чем?

Ванда посмотрела ему в лицо, улыбнулась лукавейше:

– Я все продумала еще вчера.

Отец с матерью в обед уехали в гости, в поместье дяди Казимира, а это сорок верст от Самбарска. Вернутся они только завтра к обеду. Кухарку Людовину я отпустила на весь вечер, велев только предварительно приготовить ужин. Она это встретила с превеликой радостью. Всего неделю как приехала из Варшавы, но за это время полностью переняла привычки русских кухарок касательно амуров с пожарными. Кухарок понять можно, пожарные – такие бравые кавалеры… Точно так же под благовидным предлогом намекнула горничной и служанке, что они могут не ночевать дома. У них есть свои сердечные друзья, так что они будут только рады. Как и лакей Мишель, в крещении Михаил, – у него есть, как это говорится, зазноба в Троицкой слободе. Одним словом, сегодня я буду дома совершенно одна, если не считать дворника – но он, когда ты придешь с темнотой, уже будет не годен к употреблению в качестве стража – я ему ближе к вечеру подарю бутылку водки, за то якобы, что он хорошо починил забор. А собаки у нас нет: Рогдай умер от старости, а нового еще не взяли, отец как раз собирался привезти от дяди Казимира хорошего щенка. Если ты встанешь лицом к дому в сумерках, увидишь на втором этаже в окне справа зажженную лампу под сиреневым абажуром. Это будет сигнал, что все в порядке. – И она заглянула Ахиллесу в глаза с некоторым самодовольством. – Ну, как я все спланировала?

– Тебя бы на место нашего батальонного адъютанта, – усмехнулся Ахиллес.

– Не исключено, что я справилась бы… – засмеялась Ванда, – я и в мыслях не держу, что ты не придешь…

– Приду, – сказал Ахиллес.

 – Я только об одном беспокоюсь: как бы тебя не скомпрометировать…

– Не беспокойся, я все продумала, а если что-то пойдет не так, лампы на окне не будет, только и всего…

– Пожалуй, я тебя должен предупредить кое о чем, – сказал Ахиллес. – Хочу, чтобы ты знала, и никаких недомолвок не осталось. Мне нельзя будет жениться еще год и два месяца.

– Почему? – спросила Ванда с неподдельным изумлением.

– Это все воинские уставы, – вздохнул Ахиллес.