Изобличитель. Кровь, золото, собака

Покажите такого дворника, что просыпается в столь ранний час, да еще после употребленной вчера водки? Такой, пожалуй, был бы достоин большой золотой медали за усердие – шейной, на ленте Андрея Первозванного…

– Ахилл, душа моя!

Ну вот, изволите ли видеть! Только поручик Тимошин мог в столь ранний час объявиться как из-под земли на совершенно пустой улице…"

"– Пошли, – сказал Ахиллес, крепко взяв его под локоть, – на улице не видно было ни одного прохожего, но следовало побыстрее удалиться от дома Ванды, чтобы не скомпрометировать ее. Сразу в двух домах на противоположной стороне улицы горел свет.

Конечно, кухарки, ранние пташки, все в хлопотах – но глазеть в окно и сплетничать обожают и они…

– Да куда ты меня, бешеный… Вообще, какими судьбами в эту рань? – Тимошин оглянулся, понизил голос: – А, ну да, все понятно… Крепость открыла ворота и впустила победителя…

– Жорж! – страшным шепотом сказал Ахиллес.

Тимошин приостановился, прижал руку к сердцу.

– Мон шер ами, во мне можешь быть уверен: мо-ги-ла! Я же понимаю: у такого романтика, как ты, могут быть исключительно высокие чувства, и никак иначе. Обещаю быть нем, как все рыбы в море-океане.

Веришь, надеюсь, моему честному слову?

– Верю, верю, – сказал Ахиллес, невольно ускоряя шаг.

– Куда ты поспешаешь? Дом все равно остался позади, ты ее никоим образом уже не скомпрометируешь… Поведай другу: ты первым сорвал цветок?

– Поди ты, – сердито сказал Ахиллес.

– Первым, – утвердительно сказал Тимошин. – Видел бы ты со стороны свою невероятно счастливую физиономию, пришел бы точно к такому умозаключению. Жаль, что бакалейные лавки еще закрыты. Тебе бы следовало купить лимон – у Бархатова хороши – и откусить от целого.

– Зачем?

– А чтобы у тебя физиономия стала не такая блаженная. С тебя, право, аллегорическую статую можно ваять. Тристан и Изольда. Ланселот и Джиневра. Ромео и Джульетта…

– Поди ты, – повторил Ахиллес.

– Зря ты так фыркаешь, – серьезно сказал Тимошин. – Верь не верь, а я искренне за тебя рад. Даже у меня, старого, усталого от жизни циника с начерно перегоревшим для любви сердцем ворохнулось в душе что-то этакое… Я тебе завидую белой завистью, признаться. Ах, Ванда…

– Ты откуда здесь взялся в такую пору?

– На квартиру к себе гряду, – сказал Тимошин.

 – Играли у Ольхина в польский банчок, а эта игра, сам знаешь, особой сосредоточенности и напряжения ума не требует, можно то и дело отвлекаться на разговоры, а главным образом на питие. Как стало светать, смотрю – все собутыльники под столом. Дольше всех Бергер держался, но и он в конце концов по команде «Лев ушел»[60] из-под стола не вылез… «Разучилась пить молодежь, – говаривал Атос, – а ведь этот еще из лучших…» – Он вдруг остановился и сграбастал Ахиллеса за шею.