Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – Что же получается? Этот мерзавец, альфонс этот, добился чего хотел…

– А вот это еще ба-альшой вопрос! – рыкнул чуть захмелевший Митрофан Лукич, прокурорским жестом воздев указательный палец. – А вот это еще как посмотреть! Вы что ж, Ахиллий Петрович, полагаете, что для венчания достаточно, если жених и невеста достигли соответствующего возраста и заявляют, что в брак вступают по обоюдному согласию?

– Ну, примерно так мне и представлялось… – сказал Ахиллес.

– А вот и ничего подобного! – с тем же пылом воскликнул Митрофан Лукич. – Бумаги нужны! И не одна! Я, когда с супружницей венчался, предварительно два дня бумаги выправлял.

Правда, как оказалось, сейчас бумаги нужны чуточку другие, но все равно нужны, четырех аж видов! Ежели позагибать пальцы… – Он и в самом деле прижал к ладони толстый указательный палец. – Считайте. Бумага от доктора о том, что ни жених, ни невеста не страдают душевными расстройствами и совершенно нормальны умом. Бумага о том, что жених и невеста не состоят в родстве вплоть до четвероюродного. Бумага о том, что жених и невеста не состоят в свойстве вплоть до троюродного. Но это все пустячки. Самое-то главное, самое-то важное… – Он выдержал театральную паузу. – В случае, ежели жених либо невеста уже достигли возраста, позволяющего венчаться, но не достигли совершеннолетия, сиречь двадцати одного года, необходима еще и бумага от родителей, что на брак они согласны! Такие вот пироги с параграфами! Если нет хоть одной бумаги, венчать нельзя. Священника, что на такое пойдет, если дело откроется, сана лишают, а то и за решетку отправляют.

– Ну, в таком случае я решительно ничего не понимаю, – сказал Ахиллес.

 – Выходит, все же не было венчания?

– Ну отчего же. Очень даже свободно могло и быть. – Митрофан Лукич заметно пригорюнился. – Служители божьи – они ж не святые поголовно, подвержены всем тем же соблазнам, что и миряне… Сребролюбию в том числе. Деньги у Варечки быть могут – или могла через Качурина какую драгоценность продать. И запросто мог сыскаться какой-нибудь беззастенчивый батюшка, что соблазнится на злато, обвенчает и в церковную книгу запишет честь честью. Не каждый ведь вор и разбойник попадается.

Вот точно так же и не всякий бесчестный поп попадается. Любой ведь, кто законы нарушает, думает, что он самый хитрый и уж его-то не словят. Неужели не слышали о таких случаях?

– А ведь слышал… – сказал Ахиллес. – Только не подумал как-то… В самом деле, священники – тоже люди…

– Дело, может статься, провернуть было и не так уж сложно, – продолжал Митрофан Лукич. – Я тут много чего успел обдумать… Три бумаги из четырех они могут выправить самые настоящие, ни у кого подозрений не вызывая.