Изобличитель. Кровь, золото, собака

Нечеловечьим каким-то голосом уверяла, что земли пана Казимира прокляты, а арендаторам, всем троим, следует срочно расторгнуть договоры на следующий год и бежать от этих земель, как от чумы. Иначе грозила предать самой лютой смерти. И домочадцы слышали, и кое-кто из соседей – и давно по селу слухи ползут, что стала эта нечисть являться то там, то сям в самом устрашающем облике…

– Значит, решили отказаться? – спросил Ахиллес.

– Мы с Провом Семенычем – в одногласье: откажемся, и точка. А вот Матвей Лукич уперся, хотя и у него какая-то нечисть регулярно под окном реготала.

Ндраву покойный был тяжелого, любил, чтобы все было по нему. Что мне, говорит, эта нечисть, коли я на Афон паломником ходил и оттуда привез кипарисовых крестиков да пузырек с освященным маслом? Я этой нечисти хвост, говорит, самолично к воротам прибью, если найдется у нее хвост. Только нечисть-то сильнее оказалась, достала вечерней порой… Слышал ведь уже, поди, как с ним получилось? Доктор говорит – удар, да что он понимает в нечисти, политик очкастый… Им же, городским, ни в Бога верить не положено, ни в нечисту силу… Ну, тут мы с Провом к пану Казимиру и помчали, договор расторгли, честь по чести. Уж на что Пров Семеныч дерзок, а против такого рожна и ему переть не с руки… Вот и все, ваши благородия, а больше ничего не знаю, хоть секите, хоть что…

– И вот что еще, – сказал Ахиллес, подумав. – Было так, чтобы эта нечисть ко всем троим сразу являлась? Или к каждому по очереди?

Гордей Степаныч старательно подумал, обрадованно выдохнул:

– А ведь правда ваша, ваше благородие! По очереди, можно сказать, сначала к Матвею, потом ко мне, а там и к Прову… Не раз приходила, и словно бы в очередь, ровно как пастух, что на селе в хатах по очереди обедает!

– Ну а от кого в тот вечер Капитанов ехал, не знаешь? Не из трактира которого-нибудь?

Гордей Степаныч усмехнулся:

– А ехал он, если честно признаться, от Маринки.

Знаете, кто такова?

– Знаю, – сказал Ахиллес.

– Вот от нее он и ехал. Там старые круть-верть, неизвестно с каких пор. Приятельствовали, можно сказать, давно и душевно… Если угодно знать…

– Хватит, – сказал Ахиллес. – Иван Иннокентьич, у вас тут холодная найдется?

– Как же без нее, – усмехнулся пристав.

 – Необходимое помещение в нашем ремесле-с.

– Вот и заприте туда пока что этого деятеля."

"– Панкстьянов! – взревел пристав и, когда появился усатый верзила, указав на Гордея Степаныча, распорядился: – В холодную.

– Ваше благородие! – закричал Гордей, когда стражник волок его в коридор. – И я к Маринке захаживал, коли уж как на духу!

– Счастлив твой Бог… – пробормотал Ахиллес. – По коням, пристав.

– К Маринке? – догадался пристав уже во дворе.

– К кому ж еще? – усмехнулся Ахиллес.