Изобличитель. Кровь, золото, собака

Иной ведь сложит абы как, там у него полено торчит, там упасть может. Вот и в этот раз прислала, Марфа принесла. И блюдечко вон с господской колбасой. Только я ломтик-то и успел загрызть. Как лег, так мертвым сном и уснул. Видать, оттого, что с дровами вчера наломался: в одиночку две ломовых телеги разгрузил, во двор перетаскал, потом поленницу сложил. А года уже немолодые…

– Что-то я на столе сургуча не вижу, – сказал Ахиллес.

– Так Марфа сургуч у себя на кухне соскребла. Добрая баба, чего там…

Ахиллес сказал небрежно:

– Верю, что более не пил, но что-то вид у тебя как с доброго похмелья…

– Да и не поймешь, похмелье ли, что ли… И на обычное похмелье не похоже: и глаза продрал не так как-то, и башка трещит иначе, хоть и не могу я толком объяснить, в чем инакость.

Только не так как-то… Никак такого с косушки не может быть. Старею, видимо, хвори цепляться начали…

– Ну что ж, сиди, поправляйся, – сказал Ахиллес, вставая. – Авось пройдет…"

"Стараясь не смотреть в кабинет через разбитое окно, он остановился у края поленницы, хорошенько присмотрелся к верхнему ряду, уложенному на высоте человеческой макушки.

В конце концов вытянул руку и достал полено, чуть выступавшее над соседями, словно не соблюдающий безукоризненного строя нерадивый солдат. Достал лупу и тщательно оглядел его торец. Увидев там мелкие осколочки стекла, покивал сам себе головой, пробормотал под нос:

– Логично…

И, отступя на два шага, медленно двинулся вдоль поленницы, изучая ее пытливо, как ученый изучает в микроскоп неизвестного прежде, им первым открытого микроба. В самом конце ее увидел второй непорядок сразу в трех верхних рядах, шириной в пять-шесть поленьев, опять-таки лежавших без должной безукоризненности.

И очень скоро обнаружил там нечто крайне интересное. Оставил его на месте, вновь заложив поленьями. Быстрым шагом прошел в дом, распахнул дверь в гостиную. Все (особенно Митрофан Лукич) уставились на него с нетерпением – кроме красавицы Ульяны. Она с прежним отрешенным видом затягивалась пахитоской – похоже, бром еще действовал. На столе стояли несколько бутылок кислых щей, и перед каждым сидящим – стакан. Разумеется, только у тех, кто был причислен к господам, Марфе и Дуне стаканов предложено не было. Еще один пустой возле бутылки явно предназначался для него. Пить хотелось ужасно, в горле пересохло от неумеренного курения – но еще больше хотелось побыстрее все закончить. Он позвал, не входя:

– Павел Силантьевич, можно вас на два слова?

Сидельников живо выбрался из-за стола и вышел к нему в коридор.

– Умаялись ждать? – участливо спросил Ахиллес.

– Умаялись. Особенно когда ждешь неизвестно чего…

– Ничего, сейчас все закончим, – сказал Ахиллес.