Изобличитель. Кровь, золото, собака

Судя по выражению лица Марфы, ставшему из туповатого испуганно-настороженным, луп она в жизни не видывала. Опасливо спросила:

– Чегой-то у вас, барин?

– Да ничего особенного, – ответил Ахиллес небрежно, поигрывая внушительным изделием германских умельцев – многое колбасники, и надо отдать им должное, умели делать отлично, хотя блоху вряд ли подковали бы. – Секретный аппарат сыскной полиции для моментального определения, где правда, а где ложь. Никогда не видела, поди? И не слышала? Ну, так мы же не дураки кричать на каждом углу, что у нас в запасе имеется.

Знай иной мазурик заранее, приготовиться может…"

"Он встал, подошел вплотную и непререкаемым голосом приказал:

– Язык высунь! На всю длину, как можешь! Не бойся, дура, больно не будет. Ну? Если будешь фордыбачить, отведу в часть, а там его тебе все равно изо рта силком щипцами вытащат. Я кому сказал?

Таращась на него с величайшим испугом, Марфа открыла рот и добросовестно высунула язык, насколько удалось. Ахиллес изучал его в лупу долго и старательно, с видом величайшей сосредоточенности. Потом распорядился:

– Теперь прижми язык к верхней губе, чтобы я нижнюю сторону осмотрел.

Живо!

Повторил с большим тщанием ту же процедуру, отступил на шаг и посмотрел на нее одним глазом через лупу. Она, конечно же, увидела глаз огромным, отшатнулась, мелко перекрестилась. Положив лупу на стол, Ахиллес объявил с торжеством в голосе:

– Как я и думал, аппарат показывает, что врешь ты мне как нанятая. Так-то…

– Про что же, барин?

– Про убийство, – сказал Ахиллес. – Не так все было, а как, ты и сама прекрасно знаешь… – Он наклонился к ней через стол и сказал зловеще: – Покаешься, мерзавка, чистосердечно, легко отделаешься, а молчать будешь – в каторгу пойдешь, не сойти мне с этого места, – и улыбнулся улыбкой оперного Мефистофеля.

 – Но раньше я тебя в сыскную сведу, а там у нас еще много интересного найдется… В синематографе бывала?

– Б-бывала, – пролепетала Марфа. – Там занятно… В молодости я о таких чудесах и не слыхивала…

Ахиллес с той же улыбкой сказал:

– У нас свой синематограф есть, полицейский. Только устроен чуточку по-другому. Возьмет доктор во-от такой стальной бурав, – он развел указательные пальцы не менее чем на аршин, – просверлит тебе дыру в башке, вставит туда проволочку – и на стене, как в синематографе, покажется все, о чем ты своим подлым умишком думаешь.

Для жизни это не опасно, разве что потом башка у тебя месяц будет раскалываться – а мы зато все твои мысли увидим. И уж тогда тебе каторги не миновать. На Сахалине неуютно… Ну? – Он грохнул кулаком по столу. – Сама сознаешься или башку тебе сверлить?

Судя по ее лицу, она вот-вот должна была сломаться.