Изобличитель. Кровь, золото, собака

На ее памяти появилась не одна невиданная прежде техническая новинка, которые темному, неразвитому уму могут показаться чудесами: электрические лампочки и уличные фонари, граммофон, моторы[38], мотоциклеты, аэропланы (в прошлом году впервые в мировой истории один в Самбарске совершил загородные полеты, стечение народа было превеликое, так что авиатор заработал неплохо), синематограф, телефон… Пожалуй, даже люди гораздо образованнее провинциальной кухарки, услышав о новом изобретении, не сразу определили бы, идет ли речь о реальной вещи или выдумке газетных репортеров.

Так что легко могла поверить и в «полицейский синематограф»…

– Ну, что молчишь, тварь? – рявкнул Ахиллес. – Или все же в сыскную вести?

Она вдруг рухнула со стула на пол и поползла к нему на коленях, громко причитая:

– Не губите, милостивец, господин сыщик! Не своею волей! Подневольные мы!

И всерьез нацелилась обхватить его колени, уже брызгая слезами. Без всякой жалости отпихнув ее ногой (кого прикажете жалеть?!), Ахиллес саркастически захохотал, как театральный злодей бродячей труппы:

– Подневольные? Сколько тебе обещали, тварь?

– Пятьдесят червонцев золотом, ваше высокоблагородие! – запричитала она, подняв к Ахиллесу залитое слезами лицо.

 – Соблазнилась я, убогая! На такие деньги я б у немца Гаккеля его кухмистерскую[39] откупила б, он продает. Заведение небольшое, но на бойком месте, и повар там с дипломом. Надоело в людях быть, хотела побыть сама себе хозяйкой…

– А царицей морскою ты не хотела быть, сволочь такая? – ухмыльнулся Ахиллес. – Ну, давай, исповедуйся…

Выйдя минут через пять из комнаты, он поманил Кашина и распорядился:

– Иди в комнату, братец, и стереги эту бабу со всем усердием.

– Слушаюсь! – рявкнул служака Кашин и шагнул через порог, заранее сверля Марфу бдительным полицейским взором.

Захлопнув за ним дверь, Ахиллес подошел к околоточному и тихо сказал:

– Ну, Яков Степанович, сейчас начнется кадриль…

У того в глазах прямо-таки полыхнул азартный восторг. Глядя на Ахиллеса с нескрываемым уважением, он выпалил:

– Докопались, господин поручик?

– До самого донышка, – сказал Ахиллес ничуть не торжествующе, скорее уж устало, с тоской.

 – Пойдемте. Ожидать следует всего, так что смотрите в оба. Особое внимание уделите… – предосторожности ради он шепнул имя околоточному на ухо, хотя и знал, что подслушать их сейчас никто не сможет.

– Понял, – сказал околоточный со спокойной уверенностью в себе, свойственной сильным, но не заносчивым людям.

Они вошли. Все сидели там, где Ахиллес им и назначил: Ульяна Игнатьевна, Сидельников и Дуня – лицом к двери, спиной к окну, Митрофан Лукич и доктор – у торцов.