Не было бы счастья...

― Господи, что ж за монстр, этот Божий человек! ― воскликнула Ариадна. ― Так, может, это он тут в доме похозяйничал, и тело Эммы Францевны на другой лестнице пристроил?

― Нет, к тому времени он уже был мертв, ― разочаровал ее Федор.

― Как мертв?! ― ахнул отец Митрофаний. ― Не верю!

― Напрасно. Мы с Лизой нашли его тело, когда в лесу гуляли в тот день. Боюсь, вы, батюшка, теперь не узнаете, где лежит клад. Эту тайну он унес с собой.

― Что с ним случилось?

― Э-э... утонул.

― Пресвятая Богородица! ― закрестилась Глаша. ― Вот страсти-то, сначала ― Мустафа, теперь ― Божий человек... Прямо мор какой-то... Знать, без нечистой силы не обошлось...

В доказательство ее слов откуда-то сверху раздался протяжный, леденящий душу, вой.

― Гоша! ― ужаснулась я. ― Он же с утра сидит в моей комнате некормленым!

Мы с Федором в спешке покинули оранжерею. Уже у дверей зимнего сада я услышала, как Аркадий Борисович рассудительно ответил Глаше:

― Кому суждено быть повешенным, тот не утонет."

"Спасение утопающих ― дело лап самих утопающих. Не стоит надеяться на помощь со стороны. Самому надо думать, постоянно оглядываться по сторонам, держать уши в рабочем положении и не расслабляться.

Стоит на минуту потерять контроль, впасть в сладкую дрему, растечься по креслу мохнатым ковриком, как желтые глаза опасности выплывают из темноты, и зубастая пасть скалится в мерзкой ухмылке.

Враг подстерегает под каждым кустом. Ты думаешь, что это безобидный одуванчик, а за мягкими пушинками скрывается хищная морда.

Бди!

ГЛАВА 19

Сытый Гоша вперевалку топал впереди, а мы с Федором еле плелись сзади. Сами знаете, на ходу очень трудно целоваться.

На дороге послышался шум мотора. Мы подошли к колоннам парадного входа как раз в тот момент, когда к дому подкатил скромный «Форд», и из него вышел Галицкий. Лев Бенедиктович был одет в ладно скроенный темно-серый костюм, белоснежную рубашку и при галстуке.

― Простите, я опоздал, ― извинился он, запирая машину. ― Что, уже все разъехались?

― Нет, самые близкие люди еще здесь.

Действительно, вся компания сидела в оранжерее, никто и не думал расходиться, хотя время уже перевалило за полночь.

Глаша внесла очередной поднос с бутылками и свежезаваренным чаем и кофе. Мужчины наполнили рюмки чем-то изысканно-крепким, дамы согласились на розовое вино.

― Вы уже, наверное, немало хороших слов сказали в память Эммы Францевны, ― качнул своей рюмкой Галицкий. ― Давайте помянем женщину непростой судьбы, незаурядного ума и железной воли. Не ошибусь, если скажу, что ее смерть, так же как и жизнь, стала значительным событием для присутствующих здесь людей.

Мы выпили, не чокаясь, и задумались. Не знаю, как остальные, а я силилась понять, на что намекал Лев Бенедиктович в своем прощальном слове.