( Не ) мой ребенок

— Глеб Викторович, стоп! — почти кричит она.

— Я просто животик поглажу, и все, ладно? — пытаюсь хоть как-то оправдать то, что мои руки у нее на талии.

Честно, хочу просто погладить! В голове никаких пошлых мыслей… или мыслей вообще. Мечтаю лишь наконец прикоснуться к священному животику, где живет мой сын, но пальцы сами тянутся к пуговице на ее джинсах, которая расстегивается за одну секунду. Практически сама. Я не виноват!

— Ты маньяк! — кричит она, пытаясь вытащить мою руку из своих джинсов.

— Я буду очень нежен, обещаю! — говорю ей и снова начинаю целовать.

В первую минуту Мирослава упирается ладонями мне в грудь, пытается отпихнуть меня. Но потихоньку ее сопротивление слабнет. Она снова пьянеет от моего поцелуя, прямо как недавно в гостиной. Становится мягкой и податливой, а потом и вовсе обвивает мою шею руками.

И правда стараюсь быть с ней как можно более нежным. Долго целую в губы, потом все-таки стаскиваю с нее треклятую кофту, снова задираю ее футболку, ласкаю губами живот и грудь, надежно укрытую белым бюстгальтером.

Теперь с уверенностью могу сказать — я видел и ласкал самую роскошную грудь в мире!

Девчонка трепещет в моих руках, то пытается меня отстранить, то, наоборот, льнет ко мне, прижимается плотнее. Чувствую — ей приятно, как и мне. А может быть, где-то даже приятнее.

Сам не замечаю, как срываю с себя одежду, раздеваю и Мирославу.

Когда доходит до дела, у меня буквально сносит крышу от удовольствия.

Мира оказывается податливой, абсолютно ко мне готовой. Она принимает меня со стоном, а я ловлю губами каждый вскрик, срывающийся с ее нежного ротика. Наслаждаюсь каждой секундой нашего страстного, сладкого контакта.

Мы с ней едины всего четверть часа, вряд ли дольше.

Но эти четверть часа меняют меня больше, чем три года жизни с Анжелой.

Не знаю, чем я там занимался с женой в постели все это время, но это явно была какая-то пародия на любовь. Чистая физиология, ничего больше. А с Мирославой все по-другому. Более ярко, более насыщенно, крышесносно…

Когда все заканчивается, не спешу ее отпускать. Прижимаю голую к себе, хочу еще поцелуев, еще ласки, еще Миры… Я не насытился и близко!

Однако девчонка очень скоро начинает выкручиваться из моих объятий.

Садится на кровати, прикрыв грудь покрывалом, охает и чуть не плачет:

— Что же мы наделали…"

"Наделали, да. Но лично я ни о чем не жалею. Вот абсолютно!

— Я детдомовский… — зачем-то говорю, садясь рядом с ней.

— И что? — Мирослава не понимает. — Что на вас вообще нашло? Вы же все эти месяцы во мне женщину вообще не видели!

Ага, не видел, как же. Только и делал, что подмечал в ней самую чудесную женщину на свете.

— Понимаешь, ты мне сразу очень понравилась, — пытаюсь ей объяснить. — Это было как лбом об невидимую стену.