Не промахнись, снайпер!

Я полтора года находился в тылу, то в госпитале, то в военкомате. Помнишь, как вы все на меня косо поглядывали?

— Ну и что?

— Во все дырки совали, проверяли, кто есть я. Кажется, проверили, а дальше что?

Данкевич помолчал, затем стал объяснять. Оказывается, меня представили к ордену Отечественной войны, однако наверху посчитали, что награжденных получается слишком много, и часть представлений зарубили.

— Маху дали, — почти оправдывался ротный. — Надо было к «Отваге» представить, медаль бы точно получил."

"Возможно, кому-то покажется, что я слишком заостряю внимание на орденах-медалях.

Мол, настоящий солдат или офицер о наградах говорит скупо и тем более их не выпрашивает. Пусть будет так. В сорок втором и начале сорок третьего на эту тему не спорили. Награждали мало, Красная Армия терпела неудачи. Но к осени сорок четвертого года солдаты и сержанты на передовой с удивлением обнаружили, что даже писари ходят с несколькими медалями. Например, у нас в полку женщина в звании «младший лейтенант», никогда не покидавшая штаб, носила два ордена Красной Звезды. Ей покровительствовал комполка и, не стесняясь, представлял к наградам. Вот так обстояло дело.

В ноябре полк снова вступил в бой. Нас развернули на юго-запад в направлении города Сольнок. Он ничего особенного из себя не представлял. Так, небольшой городок. Однако от него оставалось менее ста километров до Будапешта. Мы были уверены, что преодолеем расстояние до венгерской столицы за короткое время. Для этого имелись все основания. За неполный месяц наступления войска 2-го Украинского фронта продвинулись вперед на 150-200 километров, разгромили крупную группировку противника в северной части Венгрии, вышли к Дунаю.

Мы видели перепаханные авиацией и тяжелой артиллерией вражеские траншеи, массивные доты, расколотые, как орех. Сгоревшая и раздавленная немецкая техника показывала, каким мощным было наступление наших танков. В одном месте наткнулись на черное поле, которое напомнило мне роман Герберта Уэллса «Война миров».

Видимо, сюда обрушился залп десятков «катюш», возможно, применялось другое оружие. Целый час мы шли, увязая в грязи, смешанной со слоем сгоревшей травы.

Редкие деревья стояли без ветвей, одни обугленные стволы, сломанные на высоте трех-четырех метров. Мы обходили трупы (непонятно, венгров или немцев), превращенные в головешки. Когда случайно наступали на них ногой, раздавался хруст, и сапог погружался в золу, все, что осталось от человека. Я видел тяжелое орудие с расплавившимся стволом, от колес остались металлические ободья. Какой же высокой была температура горения, если мощный ствол из лучшей стали потек, как масло, покрывшись фиолетовой окалиной.