Невеста по наследству

Глафира Дончак-Яровская с постоянством дятла, долбящего сухое дерево, сообщала о том, что Сергей Ратманов с каждым днем выглядит все хуже и хуже и своим видом напоминает сейчас больного в последней стадии чахотки: осунулся, пожелтел, глаза ввалились…

Несколько дней назад в одной из московских газет кто-то под псевдонимом Гарун напечатал длинный стихотворный памфлет, в котором некий джигит крадет бедную девушку, обещая ей несметные богатства за ее любовь. И когда доверчивая горянка отдается ему, оказывается, что он — бедный пастух и, кроме рваной бурки на плечах, ничего не имеет.

И хотя эта жалкая писанина весьма отдаленно напоминала действительные события, он тут же стал известен каждому, кто смел причислить себя к столичному бомонду и с невыразимым наслаждением смаковал в будуарах, гостиных и модных салонах очередной скандал.

Настя узнала об этом, но памфлет читать не стала, газету порвала и с тайной благодарностью и даже с некоторой долей гордости узнала о том, что ее бывший жених дал новый повод для сплетен. Сергей Ратманов пришел в редакцию и, не требуя объяснений, просто-напросто отвесил редактору пару затрещин.

После чего на следующий день в газетенке появилась пространная статья о том, что редакция приносит искренние извинения господину Р. за необдуманное решение напечатать материалы, оскорбляющие его честь и достоинство. Помимо этого, сообщалось об отказе сотрудничать с неким господином, который пишет под псевдонимом Гарун, и вдобавок ко всему редактор призывал остальные издания не иметь с этим автором дело.

Вечером приехал Райкович и за ужином не преминул упомянуть о поступке графа, оценив его как очередное безрассудство.

Его пощечины позволили свету теперь уже не шептаться о его сомнительных похождениях, а говорить об этом во весь голос. Не обрати он внимания на этот гнусный пасквиль, возможно, все обошлось бы малой кровью и меньшим по размаху кандалом.

— Что касается меня, то я очень благодарна графу за этот поступок, — неожиданно для всех произнесла Ольга Ивановна, перебив гневную тираду Райковича, — не сделай он этого, я сама непременно поехала бы в эту паршивую газетенку и, уж будьте уверены, показала бы этим жалким писакам, почем фунт лиха! Не хватало, чтобы мою дочь выставляли алчной охотницей за чужим состоянием, которая за деньги готова кинуться на шею любому! — Меркушева отбросила в сторону салфетку и встала из-за стола.

Гордо вздернув подбородок, она окинула взором притихшую дочь, удивленного Райковича и с вызовом произнесла:

— Ратибор, мы с Настей еще некоторое время намерены пользоваться твоим гостеприимством. С завтрашнего дня мы начинаем выезжать в свет.