Ничей ее монстр

Но не ушла. Так и смотрела, как он опять к своим розам пошел.

Присел на корточки, трогал их руками, гладил. Что-то шептал. И… и меня вдруг ослепило ревностью. Дикой ревностью к этим проклятым цветам и той, для кого они посажены. Он ведь кого-то вспоминает, когда трогает их. Одну из своих любовниц? Или жену, которая его бросила и вышла за его друга?

Хотела уже взбежать по ступенькам, но он вдруг обернулся ко мне и позвал меня.

— Не ушла еще? Знаю, что не ушла. Ты спрашивала умерла ли она? Да, умерла. Она умерла. Эти розы посажены здесь для нее. Их ровно столько, сколько исполнилось бы ей сейчас… если бы она была жива.

Я сжала руки в кулаки и сильно зажмурила глаза, так сильно, что они заболели и перед ними пошли разноцветные пятна.

— А теперь убирайся. Пошла вон! Я хочу побыть здесь один. Ты мне мешаешь!

Я бежала прочь, бежала по ступеням наверх и рыдала, меня трясло, меня лихорадило с такой силой, что казалось, я не выдержу этой лихорадки. Это ведь не могло быть правдой. Он не мог меня помнить… не мог быть таким. Не мог сажать здесь свои розы ради меня. Он же Монстр! Он не умеет любить. Не умеет жалеть и чувствовать.

* * *Утром после того, как я посадила Гришу в машину и помахала ему рукой за мной пришел Макар. Он сказал, чтоб я одевалась. Хозяин хочет со мной куда-то поехать.

Пока мы сидели рядом на заднем сидении Захар не произнес ни слова. Рядом с ним на сидении лежал букет оранжевых роз, а сам он, во всем черном, смотрел как всегда внутрь себя или в никуда. Глаза стали не просто ледяными они замораживали даже воздух и мне казалось, что он потрескивает от морозных узоров. Словно самого Барского окружила стена и стоило попробовать к ней прикоснуться можно было обморозить руки.

Когда я поняла, что мы приехали на кладбище у меня, перехватило дыхание и стало страшно. Я быстро посмотрела на Захара, потом на водителя. В окно били крупные капли дождя.

И я вдруг вспомнила тот день, когда в такой же дождь ехала с ним в машине… и размазывала слезы по лицу."

"«У меня все еще хлещут слезы по щекам, а он молчит, музыку на всю врубил и смотрит вперед ошалелым взглядом… а я всхлипываю и снова в слезы. И нет… не от боли физической, а от дикой обиды… мой мозг рисовал мне страсть, я думала, что будет, как тогда… думала, что он захочет меня. Несмотря на тепло в машине, меня лихорадило. Барский швырнул мне свой пиджак, который валялся на заднем сиденье, и включил обогрев. Я натянула его по самый подбородок, не глядя на него, прислонившись воспаленным лбом к стеклу.

А потом ощутила, как его ладонь легла мне на щеку, дернулась, чтобы сбросить его руку, но он тут же сжал мой подбородок, разворачивая к себе, а я сдавила его запястье, посмотрела на бледное лицо с заостренными чертами, со следами моих ногтей на шее и на скуле.