Никто об этом не узнает (СИ)

Вот что это за слово — звонит? Звонит же! Ну и говор какой-то… странный, в общем. Да и в целом, она тебя подтянет по русскому.

Лилия Генриховна оказалась суровой на вид старухой, передвигающейся по тёмной, захламлённой квартире в инвалидном кресле.

Встретила она Алёну без особой радости, но и неприязнь тоже не выказывала. Сухо позвала за собой в гостиную, а Нине велела заехать часа через три.

Занимались они за круглым столом, прикрытым тяжёлой тканевой скатертью, отороченной бахромой.

Вообще, Алёна теперь поняла, почему Нина назвала старуху ведьмой. Та была совершенно нетерпима к ошибкам, раздражалась чуть что, гневно сверкая глазами, ну и с выражениями не церемонилась. Ещё и кот у неё водился, чёрный, без единого пятнышка. Разлёгся рядом на стуле и смотрел надменно и злобно.

Так что после трёхчасового занятия Алёна чувствовала себя буквально выжатой.

Зато вознаграждением стал ужин с отцом, наедине.

Заведение было таким же помпезным, как и то, куда днём возила её Нина, но еда вкуснее, во всяком случае, ничего экстравагантного — мясо на углях, свежие овощи. И хотя то и дело за тсолом повисало неловкое молчание, этот вечер всё равно запомнился ей как самый прекрасный за всю её недолгую жизнь.

Отец сначала задавал дежурные вопросы, не смотрел в глаза и держался напряжённо.

Она же наоборот, несмотря на чувство неловкости, вовсю старалась разрядить обстановку, сблизиться с ним, рассказывала про всё подряд, что в голову взбредёт. Особенно разошлась, когда делилась впечатлениями о старухе-дикторше. Отцу, видать, были знакомы её ощущения, потому что он ожил, заулыбался.

А потом случился конфуз — она нечаянно опрокинула бокал вина и багровые капли попали на его брюки.

Алёна ужасно расстроилась и, пытаясь промокнуть салфеткой пятна, запричитала:

— Ой, папа, папочка, прости! Я такая неуклюжая…

Он вдруг не рассердился, наоборот — улыбнулся даже. После этого инцидента напряжение его как будто спало, и взгляд он больше не отводил, и разговор пошёл как по маслу. Они и смеялись, и болтали. Пока не вернулись домой…

Дома папа сразу стал неуловимо другим. Замкнутым, отстранённым.

Жанна Валерьевна и вовсе, как показалось Алёне, посмотрела на неё с ненавистью. Папина жена её, в общем-то, не обижала, но обращалась свысока. Практически с ней не разговаривала, а когда и случалось такое — буквально цедила сквозь зубы. Алёна кожей чувствовала неприязнь мачехи и не знала, как себя с ней вести, чтобы не раздражать ещё больше.

Да и Артём хоть и спросил довольно миролюбиво, как прошёл её день, всё равно неосознанно чувствовалось — относился к ней тоже плохо.

Но хуже всего дела обстояли, конечно, с Максимом. Они, Жанна Валерьевна и Артём, хотя бы старались делать вид, что терпят её. Максим же открыто высказывал всё, что на уме.