Одна кровь на двоих

Дима засмеялся довольно, перекатился на спину, подтянул к себе рукой Машку, прижал к боку.

— Разве ты не знаешь, что только мужику дозволено хотеть есть после, а нежные барышни обязаны томно вздыхать, смотреть с обожанием на повелителя, словами и движениями тела давая понять, какой он суперлюбовник!

— А я не нежная барышня, — вздохнула покаянно Маша. — Я вредная профессорша, я этим мамзелькам неуды вкатываю по полной программе!

Он расхохотался! Громко, от души, от полноты жизни, счастья, удовлетворения во всем теле! И поцеловал Машку в макушку.

— Профессорша!

— А ты знал, да? — передвинулась Маша, приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. — Осип Игнатьевич расстарался?

Он чмокнул ее в кончик носа, подумал и чмокнул еще раз.

— Конечно знал, а как же! Я все про тебя знаю, Машка!

Встал одним сильным, красивым движением, поднял Машу и посмотрел по сторонам в поисках одежды. Взрывом, эпицентром которого были они с Марией Владимировной, одежду разбросало по всей кухне.

Вот что они вытворяют! — с неприкрытым, чистейшей пробы мужским самодовольством подумал Дмитрий Федорович Победный. И бог с ней, с одеждой! И так дойдут — а то одеваться, раздеваться.

— Мм-да! — присоединилась Маша к осмотру помещения. — Зато я сохранила кеды! — указала она на тенниски, так и оставшиеся на ногах, за отсутствием времени на раздевание.

— Сейчас снимем! — пообещал Дима и потащил Машу за руку из кухни.

— «А компот!» — возроптала она, дурачась.

— Сейчас дадим команду, Лев Семенович что-нибудь приготовит, и нам принесут!

— О не-ет! — застонала Маша, транспортируемая в спальню. — Второго захода с Генделем, фамильным серебром и свечами мне не потянуть!

— А мы его попросим сварганить что-нибудь по-быстрому! — смеясь, пообещал Дима ее словами.

Теперь это перестало быть запрещенной темой, которую обходят, боясь напомнить нечаянным словом, чтобы не «будить спящую собаку», и не обидеть ненароком, и не всколыхнуть подремывающее чувство вины и неловкости. Перестало благодаря Машке, не уступившей, боровшейся до конца за полноту открытости в слиянии и спасшей их обоих.

Теперь это только их общее воспоминание-переживание, над которым они будут посмеиваться:

«А помнишь, ты так тогда разозлился, что потащил меня на диван...»

«А ты так напугалась, когда мы встретились, и все делала вид, что меня не знаешь, и бегала от меня!»

«Я не бегала!»

«Бегала, бегала! Ты же влюблена в меня была с детства и надулась, решив, что я тебя не узнал!»

«Ну и что! Ну, подумаешь, а ты меня за это хотел по попке отшлепать!»

И смех, и поцелуйчики, и шу-шу на ушко с интимным намеком — «ведь отшлепал, помнишь...», и нежданное продолжение, вспыхнувшее костром, которое никто не планировал — просто так, от воспоминаний и от счастья, что всегда не планируют и всегда...