Она моя…

Кто прав? Кто виноват? Ответь мне, детка…

– У каждого своя правда… – подавленно ответила Влада, не в силах смотреть на него.

– Да, но вот только все они мертвы. И он, и солдаты… Это справедливо? Справедливо для их семей, кому они хотели передать эти конфеты?

– Они сожрали их сами, –  вырвалось вдруг у Влады. Она сама не поняла, как.

Он горько усмехнулся. Но промолчал.

– Айман, позаботься об их семьях. Все же они были моими бойцами. Хоть и жадными обжорами… Сколько мы даем за шахида (прим. Во время войны каждого убитого в результате военных действий называли шахидом, в переводе с арабского – «мучеником») семье? По миллиону? Давай, каждому по миллиону.

Айман неодобрительно поджал губы.

– Что? – раздраженно отреагировал Васель на его реакцию.

– Пятнадцать миллионов? Это так много. Они ведь не умерли на поле боя.

Васель посмотрел на него убийственным взглядом.

– Пятнадцать миллионов. Если нужно, сними с моего личного счета. Их семьи не виноваты. Кто о них позаботится? Или их женщины должны пойти на панель, чтобы организовать похороны и прокормить детей?

– Там еще кое – что, – перевел тему изрядно расстроенный и напряженный Айман. – Жена Абу Аллюша должна родить на этой неделе.

– Прекрасно. Выдели триста тысяч. И позвони в военный госпиталь. Пусть ее примут по лучшему разряду.

Влада внимательно наблюдала за Васелем. Вырисовывались очертания его деятельности. Он выполнял роль некого патрона, заботящегося о жизнях его вассалов.

– Что еще?

– Там два посетителя.

Васель закатил глаза. – Я же просил не приводить сюда чужаков…

– Они не чужаки, Васель… Я ничего не мог сделать…. Там вдова одного пенсионера из нашей народности, за нее очень просил Хейдара… И старик Хамо…

Васель глубоко вздохнул. – Ладно, давай со вдовы, что там ей нужно…

В комнату зашла пожилая женщина в черном одеянии с ног до головы. Лицо ее являло собой серовато – желтый холст, испещренный морщинами, глаза – два маленьких красных мокрых озерца, от вида которых сердце Влады сжалось. За ней следом, неловко и стеснительно зашел угловатый высокий парень лет семнадцати, с испуганными, но очень живыми глазами. Он внимательно смотрел по сторонам, хотя и очень волновался. Словно впитывал в себя увиденное, словно это было какое – то чудо, его заветная мечта.

– Тафддалю, я умми (араб. – пожалуйста, мать), –  учтиво обратился к ней Васель, встав и вежливо указав на кресло, подспудно пожав руку сопровождавшему ее парню.

– Ооо, я сиди (араб. – мой господин), – начала причитать женщина. Она говорила настолько горько и искренне, что пробирала дрожь. Обычно арабки немного переигрывали. Эта не играла. Боль была написана на ее морщинистом, утратившем жизненную силу лице.

– Я пришла просить о помощи, я сиди.