Паноптикум

И это забавно, но Алинка, три года как схоронившая мать, оказалась нормальной. Близкой. Понятной. Родной. Немного подкосившей мою теорию устройства мира.

Миф номер один — все детдомовские мечтают о семье.

Не все. Домашние, попавшие в детдом из-за условий существования, или те, кто хотя бы эпизодно знал, что такое семья, или те, кто мечтал о лучшем куске, с ужасом вспоминая свои семьи — они да, они мечтают. Мы же, кто с рождения были одни — нет. Сложно желать того, о чем ты представления не имеешь, а в сказки мы не верили, хотя и в силу возраста слушали их с желанием.

Я внимательно вглядывалась во взгрустнувшее лицо Степаныча, глядящего в перечницу на столе.

— Степаны-ы-ыч, — усмехнулась я, затушив сигарету и откинувшись на стуле. — Да давай уже жги. Это не мое детдомовское сердечко просит розовых соплей о маме, это я о ее характере спрашиваю, потому что у меня, по ходу, отклонения. — Я прыснула, глядя на мрачно посмотревшего на меня Степаныча. — Вот хочется узнать гены это или я сама просто со сдвигом. Какая мама была?"

"— Галка-то? — Степаныч по стариковски пожевал губами, убирая трясущимися пальцами буханку в пакет и смахивая в ладонь крошки со стола. — Своеобразная. — Он, вытряхнув в раковину крошки, вернулся к столу и сел рядом со мной на табуретку, с грустью глядя на тарелку с супом. — Ты не серчай на нее, Янка. Родители ее заставили отказаться от тебя. Люди партии были же, видные очень, а тут дочурка в пятнадцать забеременела. — Степаныч бросил на меня сочувствующий взгляд и куснул зубчик чеснока, прежде чем начать работать ложкой. — Потом в семнадцать она Алинкой забеременела. Из дома сбежала потому что думала, что опять заставят отказаться, на аборт поздноватенько уже было. С того момента, наверное, она и того… кукухой-то и поехала малек. — Степаныч печально вздохнул, глядя в поднесенную ко рту ложку с супом.

— Но что-то хорошее в ней было? — философски глядя на зимние сумерки за окном, предположила я.

— Было. — Кивнул Степаныч и отодвинул от себя тарелку. — Аппетит пропал что-то. Чая попью. Тебе налить?

Я отрицательно мотнула головой и посмотрела в худую спину Степаныча, наливающего себе чай трясущимися с перепоя руками.

— Много хорошего. — Звучно звякнув чайником о фаянс пробормотал Степаныч и направился с чашкой к столу. — Ты, Янка, правда, не серчай на нее, что в детдоме выросла из-за ее отказа. Времена тогда сложные были, а у Галки голова без царя иногда… И тут ее родители. Совок-то хоть уже и разваливался и времена страшные начинались, но они все ж… ну, партийные они, это диагноз был, короче. Дочурка-то у них примерная росла, только, видать передавили они на нее. — Степаныч отхлебнул чая, глядя на пачку моих сигарет на краю стола.