Паноптикум

Вот и представь, что жил-жил ребятенок, все хорошо шло, верил он своему идеальному папке, а потом опять провал, папка забухал и из дома ушел. А потом вернулся, поплакал, прощения попросил и все снова хорошо. До срыва папкиного, потому что ну не его это. А ребенок снова верит… Самое страшное, Янка, это человека разочаровать. Вот верил он тебе, верил, а потом бац, и гнильца твоя наружу фонтаном и его с ног до головы забрызгало. — Степаныч покивал своим словам и сурово посмотрел на скептично хмыкнувшую меня. — Вот что страшно. Ты-то со своей гнилью проживешь, а вот когда она родному душу ломает, вот это страшно. Поэтому честным надо быть. Ну тварь ты и тварь, глаза замыливать не надо…. А так что? Ну, бухаю я, ну не вожу ее за ручку в школу, ну и так себе папаша, это ей знакомо и привычно, она знает чего от меня ожидать и что надеяться на меня не нать. Из меня это херня идет, не копится внутри, не начинает гнить, чтобы потом не взорваться и не запачкать ее и хорошо же! Она вот даже любит меня по-своему. Не врем мы друг другу это главное.

— На работу. — Поправила я, проверяя в сумке все ли с собой взяла.

— А?

— Тебе денег на опохмел-то дать? А то трясешься весь. — Я достала кошелек и пересчитала наличку. — Она работает и заочку в институте заканчивает, а не в школу ходит, Степаныч. Школу она закончила несколько лет назад.

— А, точно. Я же на последний звонок ходил! — в приступе озарения хлопнул себя по лбу Степаныч. — К Райке еще в полисадник залез, пионов у нее стыбрил, а то деньги пробухал и цветы не на что купить было. А как же без цветов-то? У девчонки последний звонок, а я к ней без цветов! Не порядок же! Сто рублев дай, я тебе через недельку отдам, чесслово.

Я тихо рассмеялась глядя в его печальное лицо и кинула на стол косарь.

— А Алинка? — закинув кошелек в сумку, я потянулась к пачке и выудила пару сигарет, оставив остальные благодарно кивнувшему Степанычу, сползшему с подоконника и оправляющему шторы трясущимися пальцами. — Когда ты к ней на последний звонок пришел, она обрадовалась?

— До этого сказала, что если не приду, то домой меня больше не пустит. Мол, хоть раз уважь, батяня. Так я бы и так уважил, чесслово. Ну и то, что домой не пустит тоже промотивировало. — Кивнул Степаныч, убирая кастрюльку с супом в холодильник. — Ты чаво, на сутки?

— Сегодня нет, к вечеру ближе приду. Алинка тоже где-то в это время вернется. Ты просыхать будешь или опять в запой?

— Ой, нет. Просохнуть надо, здоровье уже не то, так что я сегодня дома. Полы помою, цветы полью.

— Ага-ага, вещи постираешь и погладишь. — С охотой поддакнула я, скептично глядя на возмущенно посмотревшего на меня Степаныча. — Пирожков испечешь, да.

— А вот увидите! Вот увидите! — бормотал он мне в спину, пока я шла на выход и обувалась на пороге.