Плохие девочки не плачут. Книга 3

Краткий миг на законную долю сомнения — слабость или глупость?

Well, I fucking love him. (Ну, я, бл*ть, люблю его.)

Когда любишь, не думаешь. Мозг отключается, уступая бразды правления примитивным инстинктам. Прощайте, извилины.

И да, ты легко позволишь обращаться с собой точно с куском дерьма. Вообще, радостно измажешься дерьмом от макушки до пят, найдёшь в этом определённое мазохистское удовольствие и будешь долго кайфовать. Станешь дерьмом, кем угодно станешь ради…Ох, даже не «ради», а просто так, чисто машинально, на голых эмоциях.

Забудешь про гордость, пошлёшь здравый смысл к чёрту.

А если не получается вырубить сознание, то это нифига не любовь.

Вспышка гормонов, сезонное увлечение, корыстное побуждение. Версий хватает, только ни одна не имеет ничего с тем самым.

С настоящим. С тем, что выворачивает душу наизнанку, пережёвывает будто комок соплей, перемалывает вместе со всеми существующими в бренном теле костями, выплёвывает обратно в суровый и несправедливый мир.

В мир, который не нужен без…

Криво усмехаюсь, не скрываю горечь.

Надеюсь, фон Вейганд тоже меня любит. Хоть немножко.

Строчит трогательные поэмы, вдохновлённый серебристым сиянием луны и переливчатым мерцанием звёзд.

Страдает, мучается и рыдает над измятыми страницами, испещрёнными бисерным почерком.

Романтическая картина подстёгивает на безотчётный и безрассудный поступок. Делаю, не думаю.

Игра на публику? Очередной акт бездарного спектакля?

Не берусь судить, действую рефлекторно.

Наклоняюсь и целую его руку."

"Руку палача. Убийцы. Хищника. Безжалостного мясника. Жестокого повелителя моего сердца. Руку, с которой желаю смыть кровь собственными слезами.

Нежно касаюсь крепко сжатых пальцев, дрожащими губами прижимаюсь к побелевшим костяшкам, пытаюсь отогреть, горячим дыханием растопить лёд.

— Что нужно сделать? — сбивчивый шёпот взрывает гнетущую тишину. — Чтобы ты верил? Чтобы доверял?

Фон Вейганд вздрагивает. Кожей ощущаю испепеляющий взгляд, но не решаюсь встретить судьбу.

— Я доверяю, — бросает насмешливо, а после произносит с расстановкой, чётко выделяя каждое слово: — Если бы не доверял, меня бы здесь не было.

— Доверяешь?! — восклицаю поражённо.

Подобное хамство стимулирует смелость. Резко выпрямляюсь, смотрю прямо в горящие чёрные глаза.

— Уж точно не на сто процентов, — грозно предъявляю обвинение.

— На достаточное количество процентов, — раздаётся нарочито равнодушный ответ.

— Ну, это не совсем то, что ожидаешь услышать, — многозначительно хмыкаю, однако поспешно вношу ясность: — От человека, за которого отдашь жизнь.

— Кажется, я не требовал жертвоприношений, — заявляет с неприкрытой издёвкой, уточняет вкрадчиво: — Пока что.

— А ты не стесняйся, — сладко улыбаюсь. — Требуй — мою жизнь, любую другую.