Плохие девочки не плачут. Книга 3

— Прости, родная, — шепчет на ухо, нежно трется щетиной о щеку. — Сенатору придется занять очередь.

Грубо толкает вперед.

Кричу, зажмурившись от ужаса. Доля секунды — и мое лицо впечатают в зеркало. Лишь миг до фатального исхода. Миг до непоправимого.

Почти ощущаю боль от миллиона жалящих укусов, почти чувствую, как кровь струится вниз, окропляет стерильно чистую поверхность умывальника.

Но ничего не происходит.

Выжидаю. Долго, невыносимо долго. Осторожно открываю глаза, изучаю собственный взгляд.

— Не помешал? — вкрадчиво спрашивает фон Вейганд.

— Ч-чему? — бормочу сбивчиво.

— Игнорированию, — обдает льдом.

Встряхивает, будто нашкодившего щенка, заставляет жалобно взвизгнуть. Отпускает, однако не отступает.

— Тебя достаточно трудно игнорировать, — отвечаю с горькой усмешкой.

Хм.

Если честно, тебя нельзя игнорировать.

Только какой смысл озвучивать очевидные вещи?

Мы не в дурацкой сказке. Не в сопливом фильме. Не в чертовой книге. Сила любви не растопит ледяное сердце. Поцелуй не снимет жуткое проклятье, не обратит монстра в прекрасного принца.

Я не проснусь, не очнусь от бесконечного ночного кошмара.

Глупо искать свет надежды там, где все давно сожрано темнотой. Наивно верить в чудеса, уповать на везение, гнаться за бесплотной тенью.

Зло царит абсолютно повсюду, не встречает никакого сопротивления. Порок торжествует, расцветает, покоряя новые души. Чудовища не жмутся во мраке, не скрываются во тьме. Им нечего бояться, их везде приветствуют.

А впрочем — наплевать.

Ощупываю макушку, морщусь от болезненной вспышки, на автомате поправляю волосы, стараюсь придать лицу вменяемое выражение.

Фон Вейганд стоит за моей спиной. Чуть склонив голову, взирает исподлобья, держит свою собственность под контролем, исследует немигающим взором.

Почему бы миру не взорваться? Не расколоться на части?

Отчетливо представляю, как зеркало реальности покрывается паутиной трещин, рушится водночасье, погребает нас под осколками.

Завораживающее зрелище.

Наше общее отражение уничтожено.

Пепел к пеплу, прах к праху. Невеселое выходит пророчество, но иного не дано. Мы знали на что шли, изначально обречены.

Отворачиваюсь, не желаю смотреть вперед.

— Лгунья, — говорит фон Вейганд, хватает за плечи, разворачивает лицом к себе. — Никак не наиграешься.

— Нет, — роняю тихо.

Под безжалостным напором становлюсь совсем маленькой и ничтожной, теряю всякое превосходство, невольно сгибаюсь, сутулюсь сильнее, сжимаюсь от животного ужаса.

— Сука, — буквально выплевывает.

— Прекрати, — выдаю неожиданно твердо. — Ты причиняешь боль.

— Серьезно? — его брови удивленно изгибаются, а рот кривится в пугающем оскале.